Элизабет Говард - Исход

— Ох, Кристофер! Потому ты и позвал меня в гости?

— Нет! Я понял только сегодня… этим утром… прямо перед обедом. Иначе я бы тебе сказал. — Он на минуту задумался. — По крайней мере, мне кажется, что сказал бы. Но говорить тебе сейчас я не собирался — само вырвалось. Понимаю, я выразился так себе, но, по-моему, все это настолько важно, что как об этом ни скажи, большой разницы нет. Или есть? — Он взглянул на нее.

— Нет.

— Может, — быстро продолжал он, пока она не отвергла его, — может, у тебя нет желания потому, что ты об этом не задумывалась.

— Не в этом дело. Я не смогла бы выйти за тебя, но не из-за тебя. По-моему, ты один из самых интересных и хороших людей, каких я знаю. Я считаю тебя очень смелым, и добрым, и… — Ее голос угас; не смогла больше ничего придумать, с горечью понял он.

Она положила на его руку белую ладошку.

— Кристофер, я не хочу тебя расстраивать, но я влюблена в другого.

Он мог бы и догадаться.

— И собираешься за него замуж.

— Нет! Нет, не собираюсь. Он меня не любит. Ничего хорошего из этого не выйдет.

— Так ты считаешь, что всегда будешь любить его?

— Не знаю. Но у меня такое чувство, что да.

Он представил себя на ее месте, и у него навернулись слезы.

— Ох, Полл! Мне так жаль. Представить себе не могу, что за человек способен не любить тебя.

Дверь зала ожидания открылась, вошла пара с ребенком в коляске.

— Да ни к чему это, — говорил мужчина, — поезд вот-вот подойдет.

Он с трудом тащил два чемодана, которые бросил на пол у огня. Ребенок в шапке-колпачке сосал пустышку. Женщина качнула коляску, и пустышка выпала на пол. Ребенок завопил, мужчина подобрал пустышку и снова сунул ему в рот.

— Микробы же! — Женщина закатила глаза, призывая Кристофера и Полли в свидетели.

— Если хочешь сесть в голове состава, нам лучше выйти сразу, — сказал Кристофер. Думать, что последние несколько минут ее придется делить еще с кем-то, было невыносимо.

Но они не успели дойти до конца короткого перрона, как прибыл поезд, и ему пришлось посадить ее в вагон.

Она сказала, что чудесно провела время, поблагодарила его, поцеловала довольно неуверенно, а потом он вышел из вагона и дальше смотрел на нее через толстое стекло, которое она пыталась опустить, но не смогла. Она скорчила рожицу и послала ему воздушный поцелуй, хотя тревога не покидала ее темно-голубые глаза. Дали свисток, начальник состава вошел в кабину, поезд, пыхтя, тронулся, а потом стал набирать скорость так быстро, что он потерял из виду ее окно.

Он дождался, когда поезд затеряется в дали, и побрел обратно к зданию станции. Дождь прекратился, спустились холодные серые сумерки.

Он привез машину на ферму, поставил во дворе и потащился к фургону. Оливер встретил его с привычным вежливым воодушевлением. Кристофер зажег лампу, открыл дверцы печки, сел в ее кресло. Его книги, посуда — все, что было в фургоне, все, к чему она прикасалась, преобразилось, как преобразился и он, проделав путь от ликования до отчаяния. Если бы только он не сказал ей, если бы не выпалил бездумно все разом просто потому, что поезд еще не пришел, если бы он этого не сделал, он и дальше мог бы цепляться за свое удивительное счастье, испытывать новое, необычайное чувство любви, которая могла оказаться взаимной. В итоге, конечно, ему пришлось бы узнать, что она любит какого-то кретина, который не любит ее, но узнать об этом так сразу означало, что его чистая радость длилась самую малость, в то время как теперешней безысходности он не видел конца. Ибо что он предложил ей? Все, что он сумел сказать, — что он изменится: будет жить где-нибудь в другом месте, заниматься чем-нибудь другим, — туманные, жалкие обещания, за которыми ничего не стоит. Ему вспомнилось, как она спросила: «Неужели у тебя здесь нет никаких друзей ?», и сообразил: упомянув про Оливера, она уже поняла, что нет. Он и не жил, как полагается — просто убегал от всего, чего не мог вынести, и мало чем заменял невыносимое. Кто же полюбит такое? Ему двадцать три, а в жизни он не сделал абсолютно ничего. Он вспомнил другие ее слова: «Ты должен хотеть чего-то, чем бы оно ни было, или из твоей затеи ничего не выйдет». Ну а ему хотелось только одного — Полли, любить ее, все время и во веки веков, и жить ради нее. «Нельзя просто взять и решить что-нибудь только потому, что ты считаешь, что так должно быть — у тебя не будет лежать к этому сердце», — сказала она. В каком-то смысле, думал он, она отдала ему его собственное сердце, и речь не о том, как сильно оно теперь болит.