Элизабет Говард - Исход

— Ну и ну! Да вы совсем заработались! Криса не узнать — верно, Крис? — Он понял, что Полли ей пришлась по душе. Миссис Херст предложила забрать обрезок ковра, как следует выстирать его с шампунем и высушить у нее в кухне. — Съешьте ужин, пока не остыл.

На дне корзины нашлась бутылочка, раньше, по-видимому, содержавшая какое-то лекарство, а теперь полная густо-красной жидкости, с надписью на этикетке «Терновка, 1944 год». Такие наливки хозяйка готовила постоянно, но обычно целая бутылка доставалась ему только на Рождество.

Они закончили уборку и принесли таз чистой воды, чтобы умыться. Она испачкала лицо копотью, а когда он сказал об этом, намочила посудное полотенце и попросила его стереть грязные следы: «Ведь зеркала у тебя, кажется, нет».

Он взял полотенце и принялся стирать копоть — поначалу еле-еле, потому что, как ему казалось, только размазывал ее. С мылом, подсказала она, и он поводил пальцем по бруску мыла, потом по ее нежной коже, снова взялся за полотенце, а она стояла неподвижно, глядя не на него, а прямо перед собой. В разгар этой работы у него возникло самое особенное из ощущений — что она его самый дорогой и давний друг и более загадочного и неизвестного создания он еще никогда не встречал. У него задрожала рука, пришлось сглотнуть, чтобы усмирить сердце и приглушить его стук. За эти краткие мгновения он изменился, и все стало не так, как прежде, до того, как он прикоснулся к ней.

Терновку попробовали оба: он остался к ней равнодушен, и, кажется, она тоже. И сказала, что, по ее мнению, такие напитки надо пить очень понемногу «и не считать напитками — скорее, чем-то вроде очень густого шоколада, который не годится, чтобы утолять жажду».

Они пообедали воскресной едой, которая к тому времени остыла: это был йоркширский пудинг и ростбиф для Полли; миссис Херст знала, что он не ест мяса, и всегда подкладывала ему побольше овощей.

Затем Полли взялась пришивать оторвавшиеся кожаные заплатки на локтях его пиджака. Он пытался остановить ее, но безуспешно. Потом готовил чай, а она тем временем собирала свои вещи: отъезд неумолимо приближался.

В машине она спросила, бывает ли у него отпуск.

— Вообще-то нет. В эти выходные я отдыхал только потому, что приезжала ты.

Помолчав, она сказала:

— Тебе было бы неплохо время от времени менять обстановку. Может, если ты съездишь в гости к Норе, ты поймешь, хочешь работать там или нет.

— Пожалуй, я мог бы, — машинально ответил он. Слишком уж он был поглощен ею — двойственностью своих чувств к ней, — так что почти жалел, что она здесь; пока они говорили, она оставалась другом его детства, его кузиной, а когда он смотрел на нее, ее красота изумляла, захватывала, ошеломляла его каждый раз, как в первый. Все время обеда и потом, когда она прощалась с Оливером и пешком направлялась к ферме, он обращался к своей кузине — благодарил за то, что так помогла ему, передавал привет Клэри, и да, он обязательно поблагодарит от ее имени миссис Херст за обед, но для этой новой красавицы, совершенно незнакомой ему, у него не находилось слов.

На станцию они приехали заранее (как он позднее жалел о том, что времени им хватило не только на то, чтобы донести до вагона ее чемодан и посадить ее в поезд!). Но время у них еще было, несколько минут они простояли на перроне, потом она предложила зайти в зал ожидания, где наверняка теплее.

— Если только ты не хочешь уехать, — сказала она. — Тогда поезжай спокойно, а меня оставь.

Не успев опомниться, он услышал, как произносит (будто бы и не он вовсе):

— Ничего такого мне вообще не хочется.

Они зашли в зал ожидания и сели. В маленькой печке приглушенно светились угольки, вдоль двух стен тянулись деревянные скамьи. Они молча сели на одну, и когда он с причудливой смесью расстройства и облегчения уже был готов подумать, что Полли его не расслышала, она спросила:

— Что ты сейчас имел в виду?

— Мы ведь на самом деле не кузены, — ответил он. Ему хотелось иметь возможность подумать, выбирать слова как можно осторожнее и тщательнее, но как раз думать и не получалось совсем.

— Потому что наши родители не родственники друг другу? Ну, по-моему, это не так уж важно. Мы же всегда относились друг к другу как кузены. — Заметив выражение его лица, она осеклась. — Извини, продолжай.

— Мы могли бы пожениться, — сказал он. — Как считаешь, не могла бы ты при случае просто поразмыслить об этом? Я имею в виду, не сейчас, но на следующий год — или, может, через несколько месяцев? Мне нужно будет подыскать приличное жилье, не могу же я позволить тебе поселиться в фургоне — тебе он совсем не подойдет, и потом, ты, наверное, не захочешь быть замужем за фермером, так что придется придумать что-нибудь еще. Но я придумаю, обещаю тебе. Мы сможем поселиться даже в Лондоне, если ты захочешь. Я все сделаю. Потому, что так тебя люблю и хочу, чтобы мы поженились, если можно, — добавил он и вдруг умолк.