Элизабет Говард - Исход

— Она, похоже, не хочет, чтобы я приехала проведать его.

— Ну, она, наверное, просто боится, как бы он не переутомился. — И он добавил: — На твоем месте я взял бы и приехал. Сиделка говорила, он спрашивал о тебе. Повторял: «А моя дочь дома?», а сиделка даже не знала, что у него есть дочь, пока экономка не сказала. Так что, видимо, тебе следует просто съездить к нему.

Она приехала днем, достаточно поздно, чтобы дать ему выспаться, и привезла ему букет белой сирени и желтых ирисов. Когда она выбирала его, у нее возникло чувство, что теперь покупать цветы ей долго не доведется, так что можно не мелочиться.

Экономка сообщила, что мистер Казалет отдыхает, а мадам нет дома.

— Я пришла проведать своего отца.

— О, как он будет рад!

Он полусидел в просторной постели, обложенный подушками, и не спал. Рядом лежала раскрытая книга, но непохоже было, чтобы он ее читал. Луизе он, кажется, очень обрадовался.

Экономка предложила принести им чаю.

— А почему бы и нет? — отозвался он. — Ты ведь не откажешься, дорогая? Как же приятно видеть тебя!

Она села на стул у постели. Он так похудел, что глаза стали казаться особенно большими на лице, которое в остальном будто сжалось.

— Я знал, что ты уезжала в Америку, — сказал он, — потому что Диана передала мне, что ты звонила, но я понятия не имел, когда ты вернешься.

Она отчетливо помнила, как сказала Диане, что уезжает на четыре недели, но промолчала.

— В любом случае ты здесь, — продолжал он, — и это замечательно.

Он протянул руку, она взялась за нее.

— Я не знала, что ты болен, иначе приехала бы, как только вернулась.

Отец слегка пожал ей пальцы: он казался очень ослабевшим.

— Конечно, приехала бы, я точно знаю.

Помолчав, он произнес:

— Я ведь еле выкарабкался. Сказать по правде, я уж думал, что у меня рак, потому и тянул с визитом к врачу, хотя чувствовал себя паршиво. Так что это я виноват.

— Бедный папа.

— И знаешь, — он поерзал, садясь повыше, что явно причинило ему боль, — после операции, когда меня накачали зверски сильными обезболивающими, ночная сиделка, — она прямо молодчина, — сказала, что я все твердил, что надо почистить мои медали, ведь сам король придет ко мне на чай! Пришлось ей сказать, что она отдала их в чистку, потому что откуда же им взяться в больнице — конечно же, они остались здесь, дома. Забавно, что лезет в голову в такие моменты, да? — На его лице появилось трогательное, мальчишеское выражение, которого она никогда раньше не видела.

— Да. Видимо, где-то в глубине души ты хотел , чтобы он выпил с тобой чаю.

— Чтобы поблагодарить меня, — подхватил он. — За весь ужас, который тогда случился, — ну, знаешь, за короля и отечество. Не было никакой возможности хоть что-то исправить.

— Ты про войну?

— Вот что я тебе скажу: мне приходилось стрелять в людей. Не во врагов — в наших ребят. Выходить среди ночи и пускать в них пули. Избавлять их от мучений. Никогда и никому не говорил об этом, даже Хью. — Он не сводил с нее пристального взгляда. — Может, и не стоило об этом заговаривать. Не хотел тебя расстраивать. Этого я хочу меньше, чем чего бы то ни было.

— Я не расстроилась, — ответила она. — Хорошо, что ты мне рассказал. Принести тебе медали? Хочешь посмотреть их?

— Они вон в том ящике, — указал он.

Там было три коробочки: две высокие квадратные и одна длинная узкая.

— Это просто чтобы прикалывать к вечернему костюму. — Он отложил длинную коробочку. — А здесь настоящие.

Щелкнув застежкой, он открыл одну: на засаленном и потертом синем бархате лежал Военный крест с белой эмалью и золотом.

— А вот планка, — сказал он. — Как видишь, меня награждали им дважды.

— Тебя, кажется, представляли к Кресту Виктории?

— Вместо него дали вот этот.

Их прервали доносящиеся с лестницы голоса Дианы и экономки.

— Забери их, — сказал он. — Я правда хочу, чтобы они были у тебя. Я не смогу оставить тебе ничего. Клади их к себе в сумку. Скорее!

Она сделала, как он просил. Его стремление сделать это тайно поразило ее.

Дверь распахнулась, вошла Диана с подносом.

Чаепитие прошло натянуто. Во время него до Луизы наконец дошло, что Диана на самом деле относится к ней неприязненно — ревнует? осуждает? — она не знала. Но гораздо хуже была ощутимая нервозность отца, его желание угодить Диане или хотя бы задобрить ее. Он то и дело повторял, какая Диана замечательная, сколько сделала для него; о том, как он заболел и его увезли на «Скорой», они рассказывали вдвоем, как и о том, что летнюю поездку во Францию придется отложить, что не на шутку расстраивало отца — ведь Диане нужен заслуженный отдых, а сама Диана лишь отмахивалась, как ни странно, напомнив этим Луизе ее мать.