Элизабет Говард - Исход

Почти сразу после этого он порезался.

— Когда такое случается каждый день, лицо становится как железнодорожная развязка, — пожаловался он.

— Что за работа?

— Мою посуду в «Савое». Нудно и муторно, зато кормят даром и платят наличными. А я коплю, чтобы съездить в Грецию, Турцию и так далее.

— Один поедешь? — Ее восхитил этот авантюризм.

— С двумя друзьями, Квентином и Алексом. Отец Квентина служил в посольстве в Афинах, так что он здорово шпарит по-гречески. Мы покупаем «Олдсмобил» у одного типа из Блетчли. Довольно старый, но хозяин говорит, что машины лучше этой через его гараж еще не проходило. Хочет за него всего девяносто восемь фунтов. Вот я и вожусь с посудой. — Он ополоснул лицо и вытер его посудным полотенцем. — А как тебе, что Полли выходит за лорда? — спросил он.

— Я с ним не знакома. Тебе он нравится?

Он пожал плечами.

— Вроде бы ничего. Полли, конечно, считает, что он прямо суперчудо. Но ведь до свадьбы все так думают, да? И не замечают, что на самом деле они такие же, как все. Я вряд ли женюсь. Будь я Полли — тогда да, потому что хотел бы попасть на коронацию. Но она, наверное, к коронации уже состарится, и ей будет неинтересно. Да и не попадается никто, на ком я мог бы жениться и получить entrée [14] Здесь : доступ в высший свет ( примеч. пер. ). .

— Почему ты так хочешь туда?

— Отчасти из-за труб. Мне говорили, на таких торжествах обычно великолепные трубы — так сказал человек, который учит меня играть на трубе, — и отчасти из-за всех этих нарядов — ну, знаешь, меха, бархата, особых корон. У меня, наверное, жажда впечатлений, которые недосягаемы, — те, которые я могу заполучить, обычно слишком нудные и не стоят даже упоминания.

— Ты уже знаешь, что тебе хочется делать?

— Делать? Ничего не хочется. Ну, хочется в университет, если выйдет, потому что это хоть какая-то отсрочка от жуткой армии, а к тому времени, как я закончу Кембридж, или куда я там поступлю, может, армию вообще отменят. Квентин считает, что шансы есть. Саймон ненавидит службу. Он в ВВС и говорит, в бане офицеры ходят нагишом .

Он снял пижамную куртку — под ней была нижняя рубашка.

— Она свалила с телефона, а я сваливаю на работу. Не подкинешь шесть пенсов на автобус? Денег нет вообще.

— Ты не меняешься, — сказала она, давая ему шестипенсовик. — Во всяком случае, когда речь о деньгах.

— Не меняюсь — не вижу необходимости. А наличности мне всю жизнь не хватает.

— Опять побираешься. — Полли бесшумно спустилась по лестнице и наклонилась, чтобы поцеловать Луизу. — Будь у него хоть малейший шанс, он попросил бы на автобусный билет у меня, а сам купил бы какой-нибудь еды.

— Совершенно верно. Меня все знают. — Он вдруг сверкнул улыбкой ослепительного обаяния, небрежно кинул на пол пижамную куртку и вышел.

— Пойдем наверх. Извини, у меня был телефонный разговор.

Она была прелестна как никогда, даже в самом старом из своих свитеров — синем, с голубой штопкой на локтях, и с перехваченными мятой лентой из синего бархата волосами с медным отблеском. Весь вечер она сияла, будто излучала переполняющий ее солнечный свет.

— Я ни малейшего понятия не имела, что можно чувствовать себя вот так, — призналась она, — как будто теперь вся моя жизнь будет волшебным приключением. Я так счастлива, что встретилась с ним, а ведь мы чуть было не разминулись.

В какой-то момент Луиза спросила Полли, уверена ли она, то есть абсолютно ли она уверена, и та безмятежно ответила:

— О да. Мы оба уверены. Мы оба чувствуем одно и то же.

Она показала свои наряды.

— А лучше всего, только у меня его пока нет, — мой наряд в стиле «нью-лук» для отъезда после свадьбы. Кто-то ввел этот стиль в моду в Париже. Это полная противоположность всей унылой практичной одежде: широкая пышная юбка, обтянутая талия и чудесные округлые плечи. У меня такой будет из очень тонкого сукна — зеленовато-синего с отливом и отделкой черной тесьмой на жакете. Обязательно закажи себе такой, Луиза, он идеально подойдет тебе.

Позднее она сказала:

— Тебе случалось чувствовать себя рядом с кем-нибудь и радостно, и совершенно непринужденно? Вот так у меня с Джералдом. — И она добавила почти застенчиво: — У тебя было так же? После помолвки?

— Не помню. Кажется, да. Не знаю.

— Расскажи мне про Нью-Йорк. Там хорошо?

Она попыталась вспомнить, каково там было, и не смогла.

— Там… разумеется, там все совершенно по-другому. Все сверкает чистотой, блестит, еды полно, в магазинах всего навалом. — Отвечая, она с зарождающейся паникой обнаружила, что весь этот период не оставил в памяти заметного следа, казался теперь таким же тусклым и неправдоподобным, как давний сон, в котором не было ничего запоминающегося, из событий не вытекало никакого смысла, и все люди оставались толпой безликих фигур с одинаковыми голосами. Там прошло почти четыре недели ее жизни, прошло совсем недавно, но у нее не осталось от них ничего.