Элизабет Говард - Исход

— Сколько здесь спален? — спросила она, поднимаясь за ним по лестнице из главного холла.

— Не знаю. Если хотите, можем посчитать.

От верха лестницы тянулся в обе стороны широченный коридор, освещенный рядом круглых окон почти вровень с потолком. Потолок выгибался сводом в готическом стиле. К сделанным из красного дерева дверям спален крепились на уровне глаз латунные рамки для табличек. На одной из дверей еще сохранилась такая табличка с каллиграфически выгравированным на ней «леди Помфрет».

— Когда в дом звали гостей на выходные, — пояснил Джералд, — на дверях указывали их фамилии, чтобы все знали, где чья комната, — не только хозяева, но и другие гости. Затеи эдвардианских времен, — мрачно добавил он. — Моя мать просто обожает рассказывать о них. Когда она вышла за отца, такие развлечения были еще в ходу.

Спальни оказались почти одинаковыми. Ко многим прилегали гардеробные, обстановку каждой составляли кровать, комод, гардероб и небольшой камин. Мебель и здесь покрывали чехлы, ковры были аккуратно скатаны и стянуты липкой лентой. На этом этаже они насчитали пятнадцать спален и две ванные комнаты; унитазы были фарфоровые, синие с белым. Такие же обнаружились и при двух спальнях.

— Есть еще мансарда, — сообщил он, — но вам, может быть, на сегодня достаточно?

— О нет! Я бы хотела увидеть все.

И они поднялись в мансарду.

— Полагаю, вещи в доме принадлежат вам? — Она задумалась, не приедет ли мать забрать отсюда то, что получше.

— Да, конечно. Все до единой, — ответил он так удрученно, что она чуть не рассмеялась.

Мансарда явно предназначалась для слуг — множества слуг, судя по количеству комнат. Но в одной из них обнаружилась удивительная находка. Они чуть было не пропустили ее: дневной свет уже угасал, комнаты выглядели одинаково унылыми. Джералд предложил спуститься и выпить чаю, но заглянуть им осталось всего в две комнаты, поэтому она возразила:

— Сначала закончим работу.

Первая из оставшихся комнат была в точности как остальные: окошко, обращенное к зубчатому парапету башни и благодаря этому скрытое из виду, железный остов кровати без матраса, жесткий стул, крашеный комод, единственная голая лампочка, свисающая с потолка, выцветшие обои в цветочек, крошечный, почти не сохранивший следов использования камин…

— Последняя, — объявил он, открывая дверь. Комната была такая же, как все — за исключением одной детали. На стенах по четыре в ряд висели крошечные акварели в одинаковых золоченых рамках. Это настолько удивило Полли, что она подошла рассмотреть их. В изображении заката над пустынным берегом моря было что-то знакомое. Она перешла к другим акварелям. Среди них было множество видов неба и света в разное время дня: пейзажи, марины, в разную погоду и время года, штормы, восходы, хмурые зимы, солнечные летние дни, благодатные осени — причем написанные одной и той же рукой. Она сняла одну со стены и поднесла к окну. В нижнем правом углу отчетливо читалось «Дж. М.У.Тернер».

— Идите сюда, взгляните!

— Так они неплохие? — удивился он. — Моя мать не признавала акварелей, кроме тех, которые писала сама, так что, видимо, сослала все эти в комнату горничной, чтобы не попадались на глаза.

— Вы заметили подпись?

Он присмотрелся и перевел взгляд на нее.

— Боже милостивый! Тот малый, которого мы смотрели в Тейте! Невероятно!

— И вы никогда прежде их не видели?

— Никогда. Они, наверное, давным-давно здесь висят. Тем лучше — если бы мать узнала о них, она в два счета бы их распродала. Как все хорошие картины — продавала их всякий раз, когда ей нужны были деньги. — Он посмотрел, как она вешает акварель на прежнее место, и спросил: — Полагаю, это все Тернеры?

— Можно взять одну в Лондон и выяснить. Думаю, если одна из них его, значит, и остальные тоже.

— Сколько же их здесь?

Считали оба.

— Сорок восемь, — сказал он.

— Пятьдесят две. Еще четыре за дверью.

— Он, должно быть, ужасно ценный, — потрясенно заметил он.

— Да.

— Значит… если я продам их, у меня будут деньги?

— Конечно, будут. Только… разве не придется платить наследственные пошлины?

Она слышала о них от отца, когда умер Бриг.

— Вряд ли. Когда мистер Краутер читал мне завещание, выяснилось, что отец оставил дом со всем, что в нем есть, сначала моему брату, а после его смерти — мне. И нам так и не сказал. Так или иначе, все имущество привязано к какому-то непонятному трастовому фонду, так что его нельзя ни продать, ни взорвать, ни еще что-нибудь. Полагаю, эти картины стоят тысячи фунтов?