Маркус Зузак - Глиняный мост

Потом Клэй остановился посреди пьесы.

Он все равно лажал на каждом шагу.

И у него под глазом темнел небольшой синяк после стычки – связался с Генри.

– Зачем остановился?

Но она тут же смягчилась.

– Историю?

– Нет, не то.

Он сглотнул, уставившись на клавиши.

– Я подумал, может, ты бы сыграла.

И она сыграла.

Менуэт соль мажор.

Идеально.

Нота в ноту.

Он давно так не делал, но тогда встал на колени и положил голову туда.

Ее бедра были словно бумажные.

В те дни случилась последняя памятная драка по дороге из школы. Рори, Генри и Клэй. Против них четверо. Томми стоял в стороне. Какая-то женщина стала поливать их из садового шланга: хороший шланг, с хорошим наконечником. Давление что надо.

– Вон отсюда! – кричала она. – А ну, пловаливайте!

– Пловаливайте, – отозвался Генри и получил новую порцию воды.

– Эй? Какого черта? За что?

Она была в ночной рубашке и потрепанных шлепанцах, в половине четвертого.

– А не умничай.

И она поддала ему еще.

– Не чертыхайся.

– А у вас неплохой шланг.

– Я рада. Теперь дуй отсюда.

Клэй помог ему подняться.

Рори уже ушел вперед, ощупывая на ходу челюсть, а дома их ждала записка. Она вернулась. Зловещие белые листы. Внизу улыбающееся лицо, по бокам обрамленное длинными волосами. Ниже подпись:

ЛАДНО! МОЖЕТЕ НЕ ЗАНИМТЬСЯ Ф-НО!

НО ВЫ ПОЖАЛЕЕТЕ, ГОВНЮКИ!

Это была своего рода поэзия, но не в самом изящном смысле.

Она учила нас Моцарту и Бетховену.

Мы неуклонно оттачивали ее умение браниться.

Вскоре после этого она кое-что решила.

С каждым из нас она куда-нибудь сходит или чем-нибудь займется. Может быть, она хотела оставить каждому воспоминание, принадлежащее только ему, но надеюсь, она делала это и для себя.

Со мной это был поход в кино.

Ближе к центру был старый кинотеатр.

Его прозвали Полудвойной.

Каждую среду там устраивали вечерний сеанс старого фильма, обычно иностранного. В тот вечер, когда мы пошли туда с ней, кино было шведское. Называлось «Моя собачья жизнь».

Кроме нас пришло с десяток зрителей.

Попкорн я доел еще до начала.

Пенни упорно сражалась с рожком мороженого.

На экране я влюбился в боевитую девчонку по имени Сага и с трудом успевал читать субтитры.

Фильм кончился, а мы сидели в темноте.

Я до сих пор помню финальные титры.

– Ну как? – спросила мать. – Как тебе?

– Здорово, – ответил я, потому что так и было.

– Влюбился в Сагу?

Мороженое умерло в обертке.

Мой язык окаменел, а лицо загорелось.

Наша мать была просто чудо с длинными, но ломкими волосами.

Она взяла меня за руку и прошептала:

– Это прекрасно. Я тоже в нее влюбилась.

У Рори это был футбольный матч, высоко на трибунах.

С Генри она отправилась на блошиный рынок, где тот торговался и сбивал цену:

– Доллар за это вшивое йо-йо? Посмотрите, что с моей мамой!

– Генри, – поддразнивала Пенни, – брось. Это дешево даже для тебя.

– Блин, Пенни, помощник из тебя!

Но они были заодно и веселили друг друга. И йо-йо Генри досталось за тридцать пять центов.

Но если бы меня просили выбрать, то я бы сказал, что, не считая разговоров с Клэем, сильнее всего на дальнейшее повлиял ее подарок Томми.

Знаете, для Томми она придумала поход в музей: там ему больше всего понравился зал под названием «Дикая планета».

Они много часов бродили между витрин.

Сборочный конвейер живых существ.

Хоровод шкур и чучел.

Список того, что понравилось больше всех, был бы слишком длинным, но в нем высоко стояли динго и львы, а еще странный и чудесный сумчатый волк. Вечером в постели Томми никак не умолкал: он заваливал нас фактами о тасманийском тигре. Он раз за разом повторял слово «тилацин». Он сказал, что сумчатый волк оказался больше всего похож на собаку.

– На собаку! – почти кричал он.

А в комнате темно и тишина.

Томми вырубился на полуслове – а влюбленность в тех зверей потом приведет к нам их : Рози и Гектора, Телемаха и Агамемнона, и, конечно, их великолепного, но упрямого товарища. Все это и могло кончиться только Ахиллесом.

Что до Клэя, то она брала его много куда и никуда.

Однажды мы, остальные, уехали.

Майкл повез нас на море.

Мы отвалили, а Пенни позвала его, попросив:

– Клэй, налей мне чаю и выходи на крыльцо.

Но это был только разогрев.

Он принес, она была уже на крыльце, сидела на полу, привалившись к стене, и всё в солнце. На проводах сидели голуби. Город был распахнут; до них доносилось его отдаленное пение.