Маркус Зузак - Глиняный мост

Было так, что иной раз она заставляла себя завтракать, садиться за стол на кухне; но управиться с кукурузными хлопьями ей никак не удавалось.

Был однажды Генри в гараже.

Он молотил, как сумасшедший, по свернутому ковру, и, заметив меня, упал на землю.

Я стоял, беспомощный, цельнокроеный.

Потом подошел и подал руку.

Прошла минута, прежде чем он ее взял и мы вышли.

Иногда мы все собирались в их комнате.

Садились на кровать или расползались по ковру.

Мы были пацаны, и плечи выкладывались там для нее.

Мы лежали, будто военнопленные.

И, конечно, это были те мы , кого мы потом, в день годовщины, изображали, когда я читал вслух из «Одиссеи».

Только сейчас нам читал Майкл: звуки моря и Итаки.

Он стоял у окна.

Регулярно нас посещала медсестра, проверяла ее состояние. Препоручив ее морфину, замеряла пульс.

Или она так сосредоточенно мерила, чтобы забыть?

Или не думать о том, зачем она здесь и в какой роли: в роли призыва к расставанию.

Наша мать тогда была, безусловно, чудом, но чудом жестокого разложения.

Пустыня, обложенная подушками.

Губы такие горячие и сухие.

Тело, опрокинутое в одеяла.

Волосы пока удерживали свой рубеж.

Наш отец мог читать об ахейцах и кораблях, собранных в поход.

Но больше не было водной пустыни.

Никакого винноцветного моря.

Только одна прохудившаяся лодка, что никак не может затонуть.

Но да.

Да, черт возьми!

Случались и хорошие дни, случались и счастливые.

Были Рори и Генри, поджидавшие Клэя возле кабинета математики или физики, вальяжно привалившись к стене.

Темно-ржавые волосы.

Кривая улыбочка.

– Ну чего там, Клэй, пошли уже.

Они бегом неслись домой сидеть с ней, и Клэй читал, а Рори комментировал:

– Вообще не понимаю, почему Ахиллес такой слюнтяй.

Едва заметное движение губ.

Ей еще было чем с нами поделиться.

– Агамемнон похитил его подружку.

Отец вез их обратно в школу, выговаривая в ветровое стекло, но было ясно, что он вовсе не сердится.

Были вечера, кода мы засиживались допоздна, смотрели на диване старые фильмы, от «Птиц» и «В порту» до таких, которых от нее никак не ждали, – типа «Безумного Макса», и первого, и второго. Любимыми у нее оставались фильмы из восьмидесятых. По правде, два последних были единственными, которые Рори и Генри могли терпеть; остальные казались им тягомотиной. Пенни улыбалась, когда они ныли и стонали.

– Скучно, блин, как пещерное говно! – всякий раз каркали они, и в этом был свой уют и постоянство.

Метроном.

Наконец, тем утром, которое я ищу, – она, наверное, чувствовала, что время уже подходит, – она пришла за ним в три часа ночи.

Втащила капельницу через дверь нашей комнаты.

Сначала они сидели на диване.

Улыбка у нее держалась, будто на подпорках.

Лицо охватил распад.

Она сказала:

– Клэй, пора, слышишь? – и восполнила купюры во всех историях.

Ему было всего тринадцать, все равно еще рано, но она решила, что время пришло. Она рассказала ему сцены из прошлого на Пеппер-стрит, тайные страницы с сексом и живописью. Она ска-зала:

– Как-нибудь обязательно попроси отца порисовать.

Тут она приподнялась и снова обмякла.

– Только не реагируй на его гримасы.

Между тем по ходу рассказа ей стало жарко.

– Идем, может, на воздух, на крыльцо?

Шел дождь, и он сиял – такой мелкий, что мерцал в свете фонарей, – и они сидели, вытянув ноги. Привалились спиной к стене. Она медленно притянула его поближе.

Она продавала свою жизнь за истории.

От Европы до города Фезертона.

Тут и девушка по имени Эбби Хенли.

И книга под названием «Каменотес».

Она ее забрала, когда уходила от него.

Пенни сказала:

– Твой отец однажды похоронил пишущую машинку, знаешь?

Предсмертная точность деталей. Адель и ее крахмальные воротнички – она называла эту штуку «древнея пишмашинка», – и однажды они вместе ездили туда, в этот сплошь-задний-двор-городишко, и похоронили старый «Ремингтон» – и это была жизнь, сказала она, это было всё.

– Вот кто мы на самом деле есть.

Под конец дождь стал еще мельче.

Капельница почти опустела.

Четвертый из ребят Данбаров сидел пришибленный.

Ведь как тринадцатилетнему пацану взять и все это уложить в голове? Когда все это свалилось на него разом?

Но он, конечно, все понял.

Он был сонным и одновременно бодрствовал.

Утром они были похожи на скелеты в пижамах, и он был единственным из нас – тем, кто любил их истории, и любил их всем сердцем. Это ему она доверила все. Это он, как ей виделось, однажды поедет и выкопает старую пишмашинку. Как жестоки эти виражи судьбы.