Маркус Зузак - Глиняный мост

И, странное дело, посмотрел на Клэя.

Это была Клэева река, и его мост, и, значит, футбольное поле тоже его, – и Клэй кивнул, и Майкл поспешил к нам.

Случился ли у нас тогда содержательный разговор о том, что мы сплачиваемся еще крепче, особенно в такие моменты?

Конечно, нет, мы же пацаны Данбары.

А следующий с ним заговорил Генри.

Объяснил ему правила:

– Занос через арку, понял? А пинать через верх. Все ясно?

– Ясно. – И Убийца улыбнулся своей давней улыбкой, пусть это и длилось долю секунды.

– И еще, – добавил Генри, чтобы разом покончить со всем. – Скажи Рори, чтобы перестал хлюздить.

– Я не хлюздил!

Мы носились в крови заката.

Часы изящно пробили два года.

Потом, о ужас, два с половиной.

Она вернулась к работе на заменах.

Она объявила:

– Умирать не трудно.

(Ее только что стошнило в раковину.)

Выбираясь на работу, она не всегда вовремя возвращалась, и мы находили ее где-то на полдороге домой или сидящей в машине на опустевшей стоянке. Однажды нашли возле железной дороги, откинувшейся в кресле; с одной стороны от нее мчались поезда, а с другой – ехали машины. Мы постучали в стекло, чтобы ее разбудить.

– Ой, – встрепенулась она. – Еще живая, что ли?

Бывало, по утрам она нас инструктировала:

– Ребята, если кто-нибудь сегодня увидит смерть, отправьте ее ко мне.

Мы знали, что это бравада.

В дни, когда она слишком плохо себя чувствовала, чтобы выйти из дому, Пенни звала нас к пианино:

– Давайте, мальчики, вот сюда.

Мы вставали в очередь, чтобы поцеловать ее в щеку.

Каждый раз мог оказаться последним.

И если случались легкость и оживление, они напоминали, что крушение близко.

Третье Рождество вышло для нее последним.

Мы сидели за кухонным столом.

Титаническими усилиями мы приготовили pierogi и отвратительный barszcz [19] Pierogi – вареники; barszcz – борщ ( польск .). .

В тот день она снова могла петь Sto Lat, и мы пели – ради любви Пенелопы, ради Вальдека, ради статуи и ради мира без границ. Мы пели только ради женщины перед нами. Мы пели только ради всех ее историй.

Но скоро это должно было случиться.

Ей предложили последний выбор.

Умирать в больнице или дома.

В больничной палате она посмотрела на Рори, потом на меня, потом на остальных и задумалась, кому надо говорить.

Если Рори, то он крикнет:

– Эй там, сестра! Ты, ты , отцепи-ка от нее всю эту бодягу.

Если я, то не так грубо, но все равно резко. Генри бы сказал слишком доверительно, а Томми бы не заговорил вообще – еще мал.

После недолгих колебаний она выбрала Клэя, подозвала его, зашептала, и он повернулся к медсестре и врачу; обе женщины, обе невероятно добрые.

– Она говорит, что здесь ей не хватает ее кухни и что она хочет быть дома с нами.

Пенни подмигнула ему желтушным глазом.

– Ей надо играть на пианино… И присматривать за ним .

Но он показал при этом не на Рори, а на мужчину, который положил руку на макушку Томми.

Она подала голос с постели:

– Спасибо за все и вам, и вам.

Клэю тогда уже исполнилось тринадцать, он уже второй год как учился в старшей школе.

Его позвали в кабинет консультанта сразу после того, как вышел Генри; его спросили, не хочет ли он поговорить. Мрачное время до Клаудии Киркби.

Консультанта звали мистер Фуллер.

Как и Клаудия, это был не психолог, а учитель, которому поручили такое дело, и хороший парень, но зачем Клэю с ним говорить? Он не видел смысла.

– Знаешь… – сказал учитель.

Он был молод, в бледно-голубой рубашке. Галстук с орнаментом из лягушек, и Клэй думал: лягушки ?

– Иногда постороннему выговориться легче, чем семье.

– У меня все хорошо.

– Ладно, ну, если что, я тут.

– Спасибо. Можно я уже пойду на математику?

Были трудные дни, конечно, были и ужасные, например, когда мы нашли ее в ванной на полу – она лежала, как озерная чайка, не долетевшая до теплых стран.

Были Пенни и наш отец в коридоре, он помогал ей идти. И он был такой балбес, наш папаша, что, глядя на нас, беззвучно проартикулировал: «Огонь девчонка, а?» – но осторожно, чтобы не ушибить ее.

Синяки, царапины. Высыпания.

Ничего не стоило такого риска.

Надо было им остановиться у пианино, передохнуть, выкурить по сигаретке.

Но, наверное, в умирании передышек не бывает, оно неотступно и неослабно. Глупо, конечно, так формулировать, но с этого времени уже это тебя не заботит. Умирание на удвоенной скорости.