Маркус Зузак - Глиняный мост

– Клэй?

Я окликнул его раз десять.

Мы вернулись в машину и продолжили путь.

В газетах писали о самой перспективной молодой наезднице за последние десятилетия. Писали о старом Макэндрю, который на фотографиях напоминал переломленный черенок метлы. Писали о жокейской династии и как мать хотела ее остановить – не пустить в этот спорт. Братья спешили на похороны из деревни.

Писали про девяносто процентов.

Девяносто процентов жокеев каждый год получают травмы.

Писали о жестоком бизнесе, о, как правило, жалких доходах, об одной из самых опасных профессий в мире.

Но о чем не писали в газетах?

Там не писали о солнце – какое оно было большое и близкое за ее плечами, когда они разговаривали в первый раз. О его теплом блеске на ее предплечьях. Не писали о звуке ее шагов, когда она приходила на Окружность и, приближаясь, шелестела по траве. Не писали о «Каменотесе», как она брала его почитать и всегда возвращала. Или как она любила его сломанный нос. Что толку от газет?

А в довершение всего там не писали, было ли вскрытие, или о том, лежала ли на ней минувшая ночь; все были уверены, что это несчастный случай.

Ее не стало за миг – раз и всё.

Макэндрю решил больше не тренировать.

Все говорили, что это не его вина, и были правы; таков этот спорт, здесь бывает все, а уж он-то заботился о своих жокеях, как никто.

Все так и рассудили, но ему нужен был отдых.

И точно как Кэтрин Новак с самого начала, защитники лошадей говорили, что это трагедия, но и гибель лошадей тоже трагедия: заезженных или отбракованных. Этот спорт убивает всех, так говорили.

Но Клэй знал, что дело в нем.

Добравшись домой, мы долго сидели в машине.

Мы превратились в нашего отца после смерти Пенни.

Молча сидели. Молча уставившись.

Даже если бы в машине водились леденцы или драже, мы бы к ним не притронулись, это точно.

Клэй думал снова и снова: это не случайность, это все я, это я.

Надо отдать должное остальным, они пришли.

Они пришли и сели в машину с нами, и сначала каждый сказал только «Привет, Клэй». Томми, самый юный, желторотый, пытался заговорить о хорошем, например, как она пришла, и мы все с ней знакомились – эти воды еще нахлынут, – и как напрямую проскочила через дом.

– Помнишь, Клэй?

Клэй не ответил.

– Помнишь, как она в первый раз встретила Ахиллеса?

В этот раз он не убегал, просто ходил по лабиринту улиц; дорогами и полями конных кварталов.

Он не ел, не спал и не мог разминуться с чувством, что видит ее. Эта девушка всегда стояла где-то на краю зрения.

Что до нас остальных, то мы видели, как его придавило, но ведь мы не знали и половины – как нам было понять? Мы не знали, что они встречались на Окружности. Мы не знали ни про ночь накануне, ни про зажигалку, ни про Кингстон-Тауна или Матадора, ни про Кэри Новак в восьмой. Ни про кровать, которую так и не сожгли.

Отец звонил нам вечер за вечером, и Клэй, глядя на меня, только качал головой. Я отвечал, что мы справимся.

А похороны?

Их, конечно, заливало солнце, пусть даже и сквозь стены.

Церковь была полна.

Откуда ни возьмись, собралось столько народу – от скаковых знаменитостей до радиоведущих.

Все хотели ее знать. Многие знали ее лучше всех.

Нас никто не замечал.

Они не слышали его бесконечной исповеди.

Мы были погребены в самых задних рядах.

Он долго не мог смириться.

Он не вернется в Силвер.

Все, что он делал, это изображал благополучие.

Стал работать со мной.

Когда звонил отец, отвечал, говорил.

Виртуозный юный мошенник.

Ночью он смотрел на дом наискосок через улицу и на силуэты, двигавшиеся в окнах. Он гадал, где может быть зажигалка. Сунула ли она ее, например, под кровать? Интересно, она по-прежнему в ларце вместе со сложенным письмом?

Он больше не сидел на крыше – только на крыльце, и не сидел, а стоял, подавшись вперед.

Однажды вечером он отправился в Хеннесси; трибуны как ленивый зевок.

У конюшен собралась небольшая толпа.

Стояли возле ограды.

Конюхи и жокеи-ученики; все над чем-то склонились, и он наблюдал их минут двадцать, а когда они разбрелись, до него дошло; они пытались высвободить ее велик.

С голосами в голове и глухой пустотой под диафрагмой, он вдруг оказался там; сев на корточки, коснулся цифр на замке – и моментально понял, какой у нее был код. Тот восходил к началу начал, к жеребцу и скачкам Кокс Плейт без него.

Из тридцати пяти скачек Испанец выиграл двадцать семь. Значит, 3527.