Виржини Гримальди - Аромат счастья сильнее в дождь

Эмма вздохнула, и я воспользовалась этим, чтобы вставить слово:

— В Аркашоне я услышала, как Жером разговаривал по телефону с какой-то Камиллой. Тогда я не сомневалась, что это женщина и что он тебя обманывает. И я долго мучилась сомнениями, рассказать тебе обо всем или нет…

— Он бы никогда так не поступил. Верность для Жерома очень важна, его мать всю жизнь страдала от измен его отца, и он очень сильно по этому поводу переживал. Его единственная любовница — работа. Иногда я чувствую себя одинокой, но ни в чем другом я не могу его упрекнуть.

Да это еще и мягко сказано, ведь ты знаешь Жерома: его сдержанность, одежда, монашеский образ жизни, все это и привело…

— А Камиль не желает тебя отпускать?

— До последнего времени он за меня цеплялся, но поскольку возможность шантажа исчезла, он отстал. А тут, узнав, что я беременна, вдруг вдолбил себе, что он — отец ребенка.

— А это не так?

— Это могло быть, если бы его сперматозоиды шесть месяцев где-то блуждали, прежде чем найти мою яйцеклетку.

Я рассмеялась, сестра вслед за мной, но затем она снова стала серьезной.

— Считай, что этого разговора никогда не было.

В моем взгляде появилась насмешка, просто чтобы ее позлить.

— Ну, это мы еще посмотрим… Ты и правда считаешь меня большой эгоисткой?

— Да конечно же нет! Если тебе кто-нибудь скажет подобное, пошли его ко мне, я быстро набью ему морду!

Мы посмотрели друг другу в глаза, смеясь, как когда-то в детстве: лучшие подруги, наперсницы, верные сообщницы. Не остались ли в нас, где-то глубоко, под многослойной коркой взрослости, все те же дети, которыми мы когда-то были?

Эмма перекатилась на бок и встала с кровати. Поддерживая ее, я помогла ей добраться до гостиной.

Дети были поглощены мультфильмами. Милан склонился над планшетом. Мама, стоя у окна, разговаривала по телефону. За столом отец, брат и Томас выглядели как-то странно, они казались встревоженными. Никто не разговаривал. И хорошо. Главное, чтобы отец не спросил, кто из этих двоих — невеста.

— Что происходит? — поинтересовалась Эмма, заваливаясь на кушетку.

— Ничего-ничего, — отводя взгляд в сторону, ответил отец.

— Надеюсь, никто не умер? — насмешливо произнесла я.

Отец посмотрел на меня с ошарашенным видом.

Милан оторвал нос от экрана и буркнул в сторону Эммы:

— Они не хотят при тебе говорить, потому что ты беременна, но у Голубки только что случился инсульт.

Я и не знал, что существуют такие маленькие гробы. На кладбище мы смогли с ней в последний раз попрощаться. На нее надели белую пижамку, связанную Нонной, и такой же чепчик. Мы положили в гроб рядом с ней фотографии наши и Жюля, а также всех, кто ждал ее рождения и любил, одного из трех плюшевых осликов, письма, которые мы ей написали, и одну из машинок старшего братишки.

Гроб закрыли. Я никогда раньше столько не плакал. В тот момент я думал, что так и не смогу остановиться. Ты едва не потеряла сознание, и тебе помогли сесть. Мы с тобой были едины в нашей боли.

Ты сжимала в руке крохотный шерстяной носочек, который на нее надели сразу после рождения. Второй лежал у меня в кармане рубашки. Возле сердца.

Собрались все наши близкие. Трогательные слова. Белые цветы. В этот день было много солнца. Выбранные нами мелодии. Рыдания. Объятия. Много любви.

Когда гроб опустили в землю, я услышал крик, который ты постаралась задушить в себе. И я ничего не мог сделать, чтобы тебе помочь, тело перестало мне повиноваться.

Все было кончено. Похороны Амбры стали нашим последним совместным делом с ней.

Бен утверждал, что не забыл ничего из того, что я ему описала в моих воспоминаниях. Но и я ничего не забыла из того, что он описал мне.

Я точно помнила, что почувствовала, когда интерн произнес слова, которые изменили все. Ужас. Я не испугалась, что это причинит мне боль, не испугалась смерти, я вообще не испугалась за себя. Мне стало страшно, что я буду вынуждена продолжать жить без той, на кого возлагала столько надежд, которую уже так живо себе представляла и с таким нетерпением ждала. Которую уже так сильно любила.

Я прекрасно помнила, как принимала перед родами душ. В белоснежной ванной комнате зеркало отражало женщину, несущую в себе жизнь. Вспенив дезинфицирующий гель, я размазала его по моей натянутой, обескровленной коже, испытав ни с чем не сравнимое удовольствие оттого, что я разделила этот момент с дочерью, которая готовилась вскоре покинуть мое тело.