Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

Говорил Веня жестко, напористо, как он еще ни разу не разговаривал с Яковом Тихоновичем. Тот растерялся. Осторожно положил трубку, сел в кошевку и поехал на ток. Надо было еще сегодня изловчиться и выкинуть хлеб на элеватор, ехал знакомой дорогой, смотрел на нее, а на душе было пусто и больно.

Островерхие макушки крапивы торчали густо, одна к одной. Там, где они торчали, посреди улицы зияла прореха. Справа – дом и слева – дом, а между ними остров крапивы. Проклятая, живучая трава, вечно ищущая бросовую, необихоженную землю. Найдет, вцепится, и гонит, гонит в рост, ни тля, ни засуха ей не помеха. Даже теперь, осенью, была она еще крепкой и кусала без жалости.

Мария ломала иногда свой порядок, не обходила деревню, а вытаптывала крапиву, кулигу за кулигой, – сколько хватало сил и времени. Давила ногами на влажные стебли, вминала их в землю, слышала жирный хруст и торопилась. Под ноги попадали обломки кирпича, деревянные гнилушки, гвозди, изъеденные ржавчиной, – крохи, жалкие останки веселого крепкого дома, стоявшего когда-то на этом месте. Мария его помнит. Она все помнит.

…Стук молотка летел над избами, над заборами, над банями и поленницами – над всей деревней, которая затаилась и притихла, как живой человек, и, как живой человек, напряженно вслушивалась. А в звенящей тишине мартовского утра властвовал только один звук: по-кладбищенски тоскливый звук молотка. Он раздавался глухо, нервно, вгонял в податливое дерево острые железные гвозди и захлебывался от своей спешки, промахиваясь и стукая иногда вхолостую. Так торопятся забить гроб с покойником, чтобы закончить скорее печальный, рвущий душу обряд. По одному, по двое подходили люди, останавливались против дома Петра Зулина. Молчали, смотрели, как хозяин досками крест-накрест забивает окна. Затейливо вырезанные наличники с белыми цветочками и голубками, крепкие, ладно подогнанные бревна, не тронутые еще ни одной трещиной, веселый, тоже резной, карниз и деревянная вертушка на крыше – все было живым и радовало глаз. Но радовало последние минуты. Крест-накрест ложились серые доски, влезали в дерево острые гвозди, и дом на глазах становился незрячим, старым и брошенным. Было ясно, что без живого духа, без хозяйского догляда, жизнь ему отмерена короткая. По счету это был двенадцатый дом – первые начали заколачивать по осени, когда управились с огородами. Тогда же закрыли медпункт. Теперь, ходили слухи, на очереди школа, а там, по всему видно, доберутся и до магазина.

– Непроспективные мы, на обочине. Вот теперь на проспект будем выбираться, – тихо вздохнул кто-то из толпы.

Мария слышала этот голос. Слышала и думала, что мечта ее, выстраданная и давняя, как тяжелая дорога, отодвигается и уходит в необозримую, невидимую глазом даль. Долгие-долгие годы она мечтала: вот кончатся и голодные и холодные времена, и уже ничто не вытолкнет жителей из деревни. Ведь издавна гнали с родной земли голодуха, нужда, война. А теперь ничего этого не было – сыты, одеты, обуты, война не грохочет и не гонит никто. Но зато нет главного – будущего деревни, на которой поставили крест. И уходит народ, так густо уходит, как еще никогда не уходил. Никогда еще не была Белая речка под такой угрозой – остаться без жителей, развалиться и загинуть в крапивном засилье.

С тревогой и молчанием ждала Мария – что же дальше?

Петр Зулин вбил последний гвоздь. Подергал доску – прочно ли? – сунул молоток в карман фуфайки и пошел к людям. Глаза диковато сверкали. Закрыл за собой калитку, глянул в дальний конец переулка, где стояли две машины, загруженные домашним скарбом, и дернул черноволосой, цыганистой головой, словно хотел стряхнуть наваждение.

Рвалось у Петра сердце, и рвалось оно у Марии. Хозяин, настоящий хозяин, каких она всегда любила и ценила, уезжал из деревни. Он еще раз дернул головой и через силу выдавил:

– Ну вот, соседи… чего теперь… прощевайте…

– Господи! – со слезой отозвался ему женский голос. – Высохнет наша речка, совсем высохнет!

Все. Теперь надо повернуться, идти к машинам, садиться в кабину и ехать. Но Петр, расставив ноги в блестящих от солидола сапогах, чего-то еще ждал, что-то ему еще нужно было. И тут подошел Яков Тихонович. Вот что надо! Выкричать, выплеснуть обиду и злость.

– Что, Яков Тихонович, уговаривать?! Где оно, твое обещанье? Профукали деревню, мать вашу так!

Петр кричал, что не верит больше обещаниям, что больше его здесь никто не удержит, что плевал он на все и пусть теперь дураков ищут в другом месте. Яков Тихонович молча и виновато слушал. Нечего ему было ответить. Не только Петру, у которого была больная жена, всем обещал, что медпункт не закроют и школу с магазином не тронут. Закрыли и тронуть собираются – он уже знал. Потому и молчал. А Мария не уставая просила его: «Яша, придумай, помоги, не дай пропасть Белой речке! На тебя надеюсь! Неужели ничего нельзя сделать, Яша?!»