Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

А время между тем шло, и машин не было. Огурец выщелкивал из пачки третью папиросу. Федор успел накла́няться, разминая свою широкую поясницу, а воздух над дорогой по-прежнему оставался прозрачным, не замутненным пылью. Иван нетерпеливо топтался на одном месте, сосредоточенно жевал соломинку и сплевывал. Молчаливое беспокойство охватывало всех.

– Слышь, Ваньша, они там, хмыри, спать легли?

– Завалились после обеда, чтобы жирок завязался, – подал голос Федор. – Или в баньку подались, суббота сегодня.

– А может, авария? – скромно предположил Валька.

Так они стояли, переговаривались и смотрели на дорогу, которая была пустой.

– Я поехал, ждите.

Иван стал заводить свой мотоцикл, но тут на своей телеге показался Евсей Николаевич. Кинулись к нему.

– Дед, машины не видел? Куда делись?

– А разве нету? – Евсей Николаевич поморгал глазами, поднял их, вспоминая. – С тока-то они выходили, я видел. Постой, постой, да они ж в деревню повернули, я еще подумал, зачем им туда… Показалось, думаю, за делом.

– Дед, можешь не креститься, тебе не кажется. – Огурец лихо сплюнул под ноги и предложил: – Ваньша, поедем, морды набьем!

– Подожди. Толком можешь?

– Да куда толковей! Генка Великжанин женился, из города вчера приехал. Значит, сегодня свадьбу справляют. Это мы тут передний край грудью держим, а люди…

– Помолчи.

– Да чо молчать, чо молчать-то! Плюнули и поехали. А нам нельзя! Так давай хоть морды набьем!

Федор одной рукой крепко взял Огурца за затылок, другой стянул с головы замасленную кепку и прикрыл ему рот. Подержал мычащего и дергающегося Огурца, потом отпустил.

– Успокоился?

– Ты что, Федор, с коня упал? Лапы-то, чуть не задушил.

– А не суетись.

Иван с угрюмым лицом заводил мотоцикл.

– Уговаривать поехал? – спросил Федор. – Брось. Дохлое дело. Они уж там в угаре, поди.

– Иван, давай я с тобой?

– Да что вы как пацаны! – разозлился Федор. – Начальство есть, оно и разберется. Кому на орехи, кому на шишки.

– Тихоныч-то в район уехал, – вставил Евсей Николаевич. – До обеда еще уехал.

– Приедет – разберется.

– Завтра, а хлеб – вот он, сегодня, вот он стоит!

– Иван, не пори горячку!

Но Иван уже не слышал. Мотоцикл взревел и вылетел на дорогу.

– А обедать-то! – запоздало всполошился Евсей Николаевич.

В ограде у Великжаниных шумела свадьба. Во всю мощь орал магнитофон, ему подтягивали нестройными голосами, пахло жареным и пареным. В переулке, недалеко от ограды, стояли две машины. Шоферы были с центральной усадьбы, почти свои. Серега Дьяков и Михаил Постников. Широкоплечие, коренастые, как два дубка, они сидели за столом, напротив незнакомых городских девчат и, набычившись, серьезно и старательно пели. Иван, не закрыв за собой калитку, вошел в ограду, остановился, разглядывая праздничное застолье. Только бы не сорваться да не натворить глупостей. Спокойней. Уговаривал себя, а сам уже чувствовал, как у него начинают подрагивать колени.

Первым Ивана заметил жених, Генка Великжанин. Он поднялся со своего места во главе стола, что-то шепнул невесте на ухо. Иван не успел глазом моргнуть, а невеста уже стояла перед ним с подносом, на котором красовался большой фужер, налитый вровень с краями.

– Иван, поздравь меня. Ира, представляешь, мы с ним в армию вместе уходили, учебку вместе протопали. Помнишь, Иван, а?

Конечно, он помнил. Изматывающие марш-броски, сухой запах сгоревшего пороха после автоматных очередей, письма из дома, которые они читали друг другу… Ничего не забыл Иван. Но сегодня это к делу не относилось. Там, на поле, оставался хлеб, оставался и ждал работников.

Серега с Михаилом, прекратив песню, смотрели на него с ожиданием, с немым вопросом. Плюнь сейчас Иван на все, опрокинь фужер, который держит перед ним на подносе Генкина красавица, и Серега с Михаилом сразу заулыбаются, подвинутся и посадят рядом с собой. Еще и зауважают за негласный уговор. Черт возьми! Да вот же она, отгадка! Ты не видишь моих левых поворотов, я твоих. Мы дружно и стыдливо отведем глаза. Нам все понятно, как солнечный день. Мы на равных. И ползет уговор, как крапивная зараза, дальше и дальше. И никому ничего не надо, и всем все до лампочки, до фени. И гниет хлеб, и дохнут коровы, и земля начинает отвыкать от хозяев, стонет и терпит на себе не то сезонников, не то шабашников. Но долго она не вытерпит, в конце концов ее терпение лопнет…

– Давай, Иван, давай за мою семейную жизнь.