Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

– Фролушка! – взвыла сноха и зажала себе рот ладонью. Фрол, растерзанный, страшный, стоял, упершись босыми ногами в кошенину, и его глаз, тот, который не затек кровью, горячечно и остро сверкал.

Галазянов, вытирая платком пыльное лицо, буднично, словно приглашал за стол, попросил жену Фрола:

– Подойдите, сударыня, поближе.

Сноха, продолжая зажимать рот ладонью, приблизилась. С каждым шагом лицо ее сильней бледнело, и, когда она остановилась возле Галазянова, напротив Фрола, оно стало у нее без кровинки, словно посыпанное мукой.

– Послушай, голубчик, – Галазянов легонько постучал плеткой в плечо Фрола, – может, ты теперь заговоришь. Лучше, конечно, заговорить. Иначе… Первым делом посадим тебя на коня, чтобы лучше видел. Выпорем старика со старухой, а уж потом вот здесь, – он показал плеткой себе под ноги, – мои ребятишки поиграются с твоей женушкой. Ну а если и это не пугает, тогда придется всех отправить на отдых.

В глазах у жены Фрола плеснулся страх. Степан охнул, ноги у него подкосились, и он тихо опустился на землю.

– Выбирай, голубчик.

Лицо Галазянова было напротив, и Фрол с ужасом увидел, что глаза у поручика мертвые. В них не было света. Они не зажмуриваются, на что бы ни пришлось глядеть. Фрол вздохнул, переступил босыми ногами, которые начали отходить от крепких сыромятных ремней – их словно покалывало тонкими иголками.

Видел перед собой сморщенное, облитое слезами лицо матери, бессильно сидящего на земле отца, жену с зажатым ладонью ртом – он видел всех их сразу. Дрогнуло сердце – от жестокого битья не дрожало, а тут дрогнуло.

А недалеко от Крутоярова, в глухой обской протоке, сидели и ждали его партизаны. К вечеру он должен был к ним вернуться, рассказать, сколько в селе карателей и где пулеметы. А завтра утром из-за Оби ударят на Крутоярово главные силы. Но это завтра, а перед Галазяновым он стоит со всем семейством сегодня. В какую сторону сделать шаг? Фрол снова переступил босыми ногами на колком жнивье и понял: он не может сделать шага ни в какую сторону.

Из-под телеги, привлеченный многолюдьем и конями, выполз на четвереньках Егорша, на его пухлых губешках надувались и лопались пузыри, белела из-под задравшейся серой рубашки голая попенка. Он прополз немного и остановился, поднял головку с русыми, кудрявыми волосами. Легкий ветерок их чуть шевелил.

– М-да-с, – словно в раздумье проговорил Галазянов и показал плеткой на Егоршу. – Ну-с?

Фрол снова посмотрел на поручика, все в те же мертвые глаза.

– Поехали, – сказал. – Прощайте. Анна, береги Егоршу.

Солдаты хотели было снова связать ноги Фролу и накинуть на голову мешок, но Галазянов, махнув плеткой, остановил их – не надо. Фрола подсадили на коня, но рук не развязали.

– Фролушка-а-а!

Не оглянулся. Сзади, сунув приклад карабина под мышку, ни на шаг не отставая, ехал солдат.

Ныли связанные за спиной руки, худой, измученный конь с выпиравшими наружу ребрами шел тяжело, через силу, словно чуял, что и его всадник едет тоже через силу. Осталась позади елань, не убранная еще рожь. Сосны, тесно сомкнувшись ветками, не допускали солнце на узкую боровую дорогу. Но вот они расступились, отошли в сторону, и перед глазами блеснула недалекая уже синева реки.

Фрол смотрел в широкую спину Галазянова, перетянутую ремнями, а видел его мертвые, остановившиеся глаза. Мужики ждут в протоке, ждут донесения, а он едет позади Галазянова и впереди хмурого бородатого солдата, под мышкой которого торчит приклад карабина, а черный ствол покачивается, готовый в любой момент плюнуть свинцом между лопаток. Сейчас будет поворот, и дорога пойдет вдоль берега до самой черной березы, до того места, где сходятся три дороги. Перекресток. Отсюда, от этой молоденькой черной березы, он уходил к партизанам. Здесь пришли к нему в голову и складно сложились слова. Не в первый раз уже случалось у него – думал о прочитанном, и вдруг откуда-то появлялись слова, вставали одно за другим и удивляли его самого. Вот и тогда:

Вот скоро и он, Фрол Агарин, доедет до своего перекрестка. За спиной – черный, настороженный глаз карабина и семья, впереди – мужики, ждущие его с нетерпением, и прямая спина Галазянова, перетянутая коричневыми ремнями. Ехали неторопкой рысью, стук копыт по твердой, непылившей дороге звучал негромко, глухо. Ближе и ближе черная береза, уже хорошо видны ее опущенные вниз ветки, каждая по отдельности. На них густо высыпали сережки – новые семена скоро упадут на землю, новые ростки проклюнутся из них, только не хочется, чтобы стволы будущих берез были черными. Зачем на земле черные березы? Они должны быть белыми. Белыми, как этот прекрасный свет, на котором быть Фролу осталось совсем немного. Он потихоньку вытащил из стремени левую ногу, а когда от березы его отделяло лишь несколько шагов, вытащил и правую. «Лицом к лицу на перекрестке…»