Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

Мужик шагнул в купе, поставил на столик большую красную сетку, в которой что-то звякнуло, завернутое в газету, плотно закрыл за собой дверь, сел напротив Авдотьина и, не скрывая любопытства, стал его разглядывать. Диковатые глаза были недобрыми.

– Далеко? – почти не разжимая синеватых губ, спросил мужик.

Авдотьин не расслышал.

– Далеко, говорю, едешь?

– До Крутоярова.

– Пить будешь? Нету? Щас будет.

Вышел в коридор, но скоро вернулся.

– Я с собой такого не вожу! – передразнил он, видимо, проводницу. – С-сука. Ни хрена, свою достанем.

Мужик развязал сетку, развернул газету, вытащил из нее бутылку и стакан. Движения были резкими, мужик все время дергался, будто к нему подключили ток.

– Будешь?

Авдотьин отказался. Мужик смерил его длинным, холодным взглядом, словно приценивался. Авдотьину стало не по себе. Мужик выпил, несколько минут посидел, уставившись в одну точку, снова налил и выпил. Изломал тонкие синеватые губы в недоброй усмешке, отрывисто спросил:

– Чё, падла, брезгуешь? Начальник?

Авдотьин, рассудив, что лучше не связываться, отмолчался. Мужик пил и становился все злее: водка будто пробивала в нем брешь, и через эту брешь выплескивалась злоба; темная и непонятная, она коробила, дергала узкие губы в недоброй усмешке. Ему, видимо, нужен был повод, чтобы вылить свою злость, неважно на кого, но – вылить. Раньше Авдотьин в таком случае просто-напросто ушел бы из купе или позвал проводницу, но сейчас сидел и с затаенной тревогой, с любопытством наблюдал за ним. Слова, жесты, взгляд – все впитывал в себя словно губка, а в голове стучала одна-единственная мысль: «А если я там, с такими? Как?»

– Значит, брезгуешь? Попался бы ты мне там, баланду бы из чашки с дыркой хлебал.

Авдотьин привстал на постели и подвинулся ближе к двери, на всякий случай, но не ушел. Мужик продолжал пить. Скрипел зубами и мычал. Авдотьин смотрел и все больше ужасался – для Козырина жизнь вот с такими уже началась. А если завтра начнется и для него, Авдотьина?

Затяжелел мужик так же быстро, как пил. Несколько раз ударил кулаком по столику, свалил стакан на пол, вскинул мутные, ничего не соображающие глаза на Авдотьина:

– Ты, фрайер, храпеть не вздумай. Портянку в рот запихаю, у нас так отучали… – и, не закончив говорить, растянулся на полке, уснул и захрапел.

Этот храп не утихал всю дорогу. Когда стали подъезжать к Крутоярову, Авдотьин, взяв свой портфель, облегченно вздохнул и вышел в тамбур. И там, глядя в окно на приближающиеся огни вокзала, не переставал думать, задыхаясь от охватившего его снова страха перед возможным концом: «А если я там с такими? Как?»

«Как? Как? Как?» – равнодушно и холодно отстукивали колеса.

Вот и всё. Надолго, до следующей весны, опустели поля. Вместе с дождями припала к ним, голым и неуютным, глухая осенняя тишина. Березовые колки, недавно нежно золотившиеся и словно плывущие в чистом голубом пространстве бабьего лета, посерели под дождями, прижались к земле и стали меньше.

Андрей вышел за околицу Полевского и невольно замедлил шаги, охваченный грустью предзимья. Он возвращался с большого праздника, который по традиции каждый год устраивали в совхозе после уборочной. Возвращался, поздравив с победой ребят из самошкинского звена, радостный за них. Он ушел незаметно, чтобы сейчас, в эти минуты, побыть одному.

Из Полевского, от высокого белого Дома культуры, доносилась громкая, веселая музыка. Торжественная часть давно закончилась, молодежь танцевала, а мужики постарше скучились на втором этаже, где был буфет. Иван Иванович Самошкин, поставив рядом с собой транзисторный приемник, подаренный ему за ударную работу, невесело говорил:

– А мне ведь, мужики, пенсия нынче выходит. По самой что ни на есть чистой спишут. Сеять без меня будете. А я – отдыхать, здоровья-то нет, все изроблено да извоевано. Имею я право отдыхать?

Мужики дружно кивали головами и соглашались:

– Имеешь.

– А вот как я без работы? Это вы знаете? Куда я?!

Тут мужики отмолчались. А Иван Иванович продолжал елозить рукавом нового пиджака по столу и снова говорил:

– Я ж только работать умею, а отдыхать не умею. Как я отдыхать буду?

– Научишься, – успокаивали его мужики.

– Никто чё-то не научился, – печально гнул свою линию Иван Иванович. – Вот кто меня постарше на пенсию повыходили, два-три года – и в ящик да на песочну гриву. Не пойду я ни на какую пенсию! Работать буду! Я еще долг свой не отработал, у меня ж три сына, и все – фрр! – по городам разлетелись, выходит, мне за них надо потрудиться…