Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

Резко оттолкнулся от ствола березы, с маху слетел на землю, тяжело ударился, хыкнув нутром, и, судорожно перебирая ногами, подталкивая самого себя, связанного и неповоротливого, покатился к обскому обрыву. Со спины на живот, с живота на спину; синее высокое небо перед глазами и сразу – горячая земля; небо и земля, и еще успел в какой-то раз, переворачиваясь, увидеть муравья с малой соломинкой, он показался ему необычайно большим. Выстрел – брызнуло горячим в щеку, с живота на спину – синее высокое небо опустилось и стало красным. Торопились солдаты, не ожидали такой прыти от связанного и промазали. Со спины на живот, с живота на спину – тяжелое тело здорового и сильного мужика стремительно покатилось с крутояра, вздымая за собой пыльный след сухой глины. Звонкий всплеск долетел наверх, и конь, оставшийся без седока, поднял к небу голову и громко заржал.

Принимай своего сына, матушка Обь, принимай в свои объятия. На твоих берегах он родился, твоей водой был вспоен, и в твоей текучей глубине закончилась его жизнь.

Андрей задумался, сидя на черном стволе, а Нефедыч, подняв капот, копался в моторе и не торопил Агарина.

Однажды, еще в давнем детстве, Козырин возвращался на лыжах из леса в деревню, и его в открытом поле застигла метель. Он тогда едва не замерз. И с тех пор не любил метелей – они всегда нагоняли на него непонятную тоску. Когда за окном начинала буянить злая сибирская непогодь, когда стекла дрожали от порывов ветра и по ним соскальзывал сухой колючий снег, Козырину всегда казалось, что его ждет какая-то западня, замаскированная снежной каруселью и свистом ветра. Теперь, вытянувшись на узких нарах в камере, в которой было только одно махонькое зарешеченное оконце, он слушал нудные завывания вьюги и с отчаянием сознавал – вот она и подстерегла, западня. Его обложили, как волка, и куда бы сейчас ни кинулся в надежде найти выход, везде будет натыкаться на отпугивающие красные флажки. Козырин был слишком матерым волчищем, чтобы уйти из облавы незамеченным.

Поднялся с нар, подошел к оконцу. Сухой снег скатывался со стекол, накапливался внизу маленьким сугробиком, а новый порыв ветра его срывал и рассеивал пылью в белой кутерьме. Козырин вздрогнул, как будто снова оказался в открытом поле, застигнутый внезапной метелью: упругий ветер хлестал по лицу, не давал вздохнуть в полную силу, не давал даже крикнуть от отчаяния.

Вспомнилось, как следователь, который приезжал в Крутоярово и теперь вел дело, несколько дней назад неожиданно сказал на допросе: «Вы, Козырин, хуже чумы и оспы. От вас кругом ползет зараза!» Но тут же осекся и замолчал – не положено следователю говорить такие слова. Потом повел допрос дальше, по-прежнему поглядывая чуть насмешливыми глазами. Эти насмешливые глаза выводили Козырина из себя, он начинал злиться, нервничать, все чаще отвечал невпопад, путался и кожей, нутром ощущал, как вокруг него все плотнее и плотнее стягивается кольцо красных флажков. Снова вспомнил следователя и, холодея, признался самому себе, что ему отсюда не вырваться.

Метель не утихала, лупила и лупила по оконцу жесткими, настырными лапами. Где-то погромыхивало железо, и резкий, лающий звук насквозь просекал нудное завывание.

«Один, – тянул Козырин такие же тоскливые, как метель, мысли. – Вот ведь как она, житуха, устроена, стоит только слететь с коня – и уже все проходят мимо».

И вдруг зазвучал где-то совсем рядом, словно за спиной, тихий, спокойный голос Надежды: «Ухожу сейчас, когда ты еще в силе, потому что не хочу уходить потом, когда все от тебя отвернутся…»

Вот и отвернулись, вот и остался он один, в камере, длину которой можно измерить пятью шагами. Один. Впору задрать голову и завыть в голос, как загнанный и обессиленный волк. Надежда… Единственный человек, кто смог бы сейчас успокоить и хоть как-то утешить Козырина. Многое бы он сейчас отдал, чтобы она оказалась рядом. Но сказок в жизни не бывает. Козырин в отчаянии закрывал глаза, видел Надежду, ее печальный взгляд, вспоминал ее теплое, упругое тело и ругался самыми черными словами, какие знал. Саднила ободранная душа и молила, просила, чтобы рядом была еще одна, живая и родная, умеющая понимать чужую боль. Но таковой рядом не было, и не надо тешить себя напрасно – не будет.

Сознавая это, он все больше проникался ненавистью к тем, кто его окружал и с кем он был знаком. Он ненавидел сейчас всех. Перебирал в памяти одного человека за другим и задыхался от злости. Неожиданно среди многих лиц мелькнуло особенно ненавистное – широкоскулое, узкоглазое лицо высокого парня. Агарин. Эх, как же он его недооценил, как смог проморгать!..