Лора Докрилл - Широкая кость

НО…

Я – нет. Не сейчас. Алисия! Как же она бесит! (Извините, понимаю, что пишу сейчас не о еде, меня опять заносит, но мне просто необходимо выпустить пар – РРРР! – я серьезно. Какая-то фря, понимаете ли, испытывает твое терпение и влезает в личную жизнь – помогите сестрице. ЕЛКИ-ПАЛКИ!)

Может быть, у Алисии просто отсутствует социальная эмпатия. Возможно, она лишена радара, который кричит: «Эта девчонка, может быть, затеяла флирт, и ей не надо мешать». В этом что-то есть – вот и в еде она ничего не понимает: у нее нет чувства стиля или вкуса, когда дело касается еды. Я знаю, что Алисия совсем не разбирается в выпечке, потому что ей нравятся дикие жуткие ароматы вроде розовой воды, а это совсем неподходящий запах для кекса, который хоть кто-нибудь захочет съесть. Ненавижу розовую воду. Она воняет. Ненавижу. У нее старушечий вкус. Она портит любую выпечку. Роза. Прекрасный цветок. Прекрасные духи. Но не для еды.

Мы разбредаемся по своей планете, а посетители прибывают. Парочка, которой хочется кофе после пробежки. Розовощекие и запыхавшиеся. Просматривают меню, крепко сцепившись указательными пальцами. Меню написано моими каракулями. Макс подходит к ним. Улыбается им точно так же, как перед этим улыбался мне. Я завидую, ведь они видят его улыбку так близко. Но им это по барабану.

Бормотание радио образует ремикс с ударами моего сердца. Снаружи пробегают прохожие, одетые по-летнему, разноцветные, как специи из набора «Сотни и тысячи». Заблудившиеся в жаре. Разгар лета.

А здесь мы. Воткнутые в парилку кофейни, горячую, потную, липкую. Где запах кофе так и въедается в лицо. Потому что черные крупинки из кофемолки забираются прямо под кожу, а особенно в гортань, где оседают дымной, похожей на пепел горечью. Скрежет, стук металла о металл. Крошащиеся облака морковного торта, кажется, готовы рухнуть под собственной мягкой сладостью, глазурь тает до состояния, когда сахарные гранулы, похоже, сами рады расплавиться. И огрызающаяся Алисия. Красная помада размазана, руки в боки, глаз дергается.

А мне суют влажную губку.

Я чувствую, как мои телеса вываливаются из одежды. Я очень люблю вещи в обтяжку. По-моему, это красиво, когда складки тела выпирают из ткани. От мысли о том, что Макс, возможно, смотрит на мои телеса, я кажусь себе симпатичнее, хотя подводка для глаз, скорее всего, размазалась, но я приучила себя считать, что и это выглядит неплохо. После разговора с Максом я вся на взводе. В моем теле, в кровеносных сосудах все еще взрываются белые звезды. Я протираю витрину, в которой отражается Макс, готовящий кофе. Глядя на его отражение, я почти что вижу, как ромашковый чай течет по его венам, как горячее жидкое золото, и просвечивает, как лавовая лампа, сквозь кожу. Оттого что я теперь так далеко от него, в другом конце зала, после того как мы были совсем рядом, мне делается грустно и в то же время приятно – как ностальгическое воспоминание по возвращении домой из Диснейленда, после прекраснейшего на свете дня.

И близко меня не подпускайте.

Полный отстой. К рисовому пудингу я не подойду на пушечный выстрел. Тошнотворная подогретая гадость. Всегда клеклый, всегда чуть теплый, и даже джем не помогает. Собственно, он только портит вкус джема. Дав съедает горы рисового пудинга. А потом еще и еще. Дав вообще очень много съедает. Ее дневник питания по сравнению с моим был бы тысячестраничным романом, так что скажите спасибо. Она кладет чуть ли не девятнадцать кусков сахара в каждую чашку чая, так что в нем ложка стоит, перед каждым обедом она в качестве закуски съедает упаковку чипсов с сыром и луком, а после – кусок пирога с джемом или глазированную булочку и выглядит при этом как маленькая бесплотная фея. Не понимаю, как такое возможно. Легко представить, что когда-нибудь она станет взрослой мамашей с тремя детьми и все равно не растолстеет. Даже тогда. Она может стать старой нянюшкой, которая только и занята кукольными домиками и пазлами и никогда не встает с места. И все равно не растолстеет. Даже тогда. Как бы ни пыталось мое воображение снабдить ее лишними складками и выпуклостями, ничего к ней не пристает. Она никогда не узнает, как я, что такое собственная тяжесть. Никогда.

– Как тебе удается быть такой тощей, Дав? – спрашиваю я, но при этом слежу за своей интонацией – я не хочу, чтобы она думала, будто мне хочется быть не такой, какая я есть. К тому же я не хочу, чтобы она думала, будто я считаю ее слишком тощей, тощей в плохом смысле, потому что у тощих репутация немногим лучше, чем у толстых. Вот иногда говорят: «Как тебе повезло, ты такая тощая!» Если тебе вовсе не хочется быть тощей, это так же обидно, как если назвать кого-то толстым. Странно, считается, что называть людей толстыми невежливо, а тощими – пожалуйста. У тощих тоже есть комплексы.