Евгений Туинов - Человек бегущий

Грушенков тихонько открыл общую дверь своим ключом, переобулся, стараясь не греметь ботинками, и на цыпочках прошел в кухню, не зажигая даже света в коридоре. Время было позднее, мать, наверное, уже спала, а если нет, то, услыхав его, конечно, явится сейчас, разорется, как всегда, будет спрашивать, сделаны ли уроки, и вообще приставать с вопросами, вымещая на нем скопившиеся за день на работе раздражение и злость. А у него еще, если уж до кучи, нос разбит и морда небось, несмотря ни на что, счастливая. Все это тоже непременно должно вызвать у матери новые вопросы… Так что лучше уж совсем на глаза ей не попадаться.

Только он, значит, свернул по коридору к кухне, как голос матери нагнал его в потемках:

— Ты, что ли, Груня? Куда? Есть хочешь? Ждала тебя, ждала…

Что-то почудилось ему новое, теплое и таинственное, в ее обычно скрипучем, ворчливом, готовом сорваться на крик, на истерику, на бесконечные упреки голосе, и Грушенков чутким, почти звериным чувством мгновенно уловил это и понял, что ругать его мать, кажется, не станет. Она прошла следом за ним в кухню, разогрела макароны с мясом и подала их на стол в широкой, с цветочками и букетами, в любимой тарелке Грушенкова. Пока он ел, торопливо и жадно, потому что страшно, оказывается, был голоден, мать загадочно, томительно молчала, теребя беспокойной рукою край клеенки на кухонном столе и изредка взглядывая на Грушенкова со странной робостью и даже как бы с любовью. Замуж, что ли, собралась?..

— Ты чего, ма? — не выдержал, спросил он наконец, едва справился с макаронами.

— Ешь, ешь… — заботливо проговорила мать и подложила ему еще макаронов, налила и пододвинула чашку киселя, любимого его киселя, молочного.

Впрочем, тут уж она совсем его удивила, погладив, как маленького, по голове, но сразу, словно устыдившись своей ласки, отдернула теплую легкую ладонь.

— Не, ма, ты скажи, а… Чей-то ты, ма? — заканючил, совсем уж осмелев, Грушенков. — Что с тобой? Ну! — потребовал он уже настойчивее, потому как что-то нехорошее вдруг почудилось ему за всем этим, какая-то опасность, которую боязно было и определить, и он лишь всем существом своим привычно напрягся: не с Серегой ли, с братом, случилось что?

Мать как-то глупо усмехнулась и полезла в карман халата, долго рылась там непослушной рукой, так долго, что Грушенков, забыв о киселе, завороженно следил за ней, ждал чего-то совсем уж плохого, чуть ли не похоронки.

Но мать достала сложенный в несколько раз листок бумаги, на котором он сразу узнал Серегин корявый почерк, и сразу отлегло.

— От Сережи письмо, — сказала мать и вся просияла.

Грушенков кивнул и отхлебнул киселя.

— Он уже в Союзе… — добавила мать счастливо и медленно, словно старательно растягивая удовольствие. — Скоро будет дома… Пишет, что «демобилизовался вчистую…» Как-то «вчистую», наверное… Значит, совсем…

Грушенков устал получать информацию в час по чайной ложке, вырвал из рук матери письмо брата и, пока разворачивал его, все слышал материн приторный, неестественный голос:

— Пишет, что только к друзьям в госпиталь заедет и домой сразу… Ты бы, Груня, подстригся по такому случаю, что ли… А то эти твои волосы дыбом… Как вы их там?.. Взрыв на макаронной фабрике?.. А, Груня?..

Но Грушенков ей не ответил, впрочем, не обидевшись даже и на «Груню». Брат ехал домой! Брат ехал?!.. И он уже в Союзе! Что за день нынче такой? И в морду получил, и Лиду проводил до самого дома, и брат вот едет… Во жизнь пошла! Строчки письма дрожали перед глазами, и он никак не мог вчитаться, то есть вообще не мог ни одного слова разобрать, словно Серега писал не по-русски.

— Ну чего, чего ты ревешь-то, ма? Ну что ты вечно нюни-то распускаешь?.. — Заметив слезы в материных сузившихся глазах, заблажил он было, но расходиться не стал, примолк, сообразив вдруг, что ведь можно ей, даже нужно, наверное, поплакать в такой-то день.

У матери мелко-мелко затряслись губы, и все ее лицо как-то жалко и кисло сморщилось, так, что у Грушенкова у самого защипало глаза и предательски засвербило в распухшем носу. Хорошо еще соседка любопытно сунулась, заглянула в кухню, сухо поздоровалась с матерью, а то бы он тоже, кажется, слезу пустил ненароком.

— А к нам Сережа едет, — зачем-то и ей, этой Маргаритке, призналась мать слезливо.

— Поздравляю! — сказала соседка громко и ушла, заперлась в ванной.

Вот ведь никогда и не поймешь, что она имеет в виду. Грушенков встал из-за стола и долил киселя в чашку. Стирать она будет, что ли? Так давно пора! Нет, с этим Маргарином лучше не связываться. Ну что вот значит это ее «поздравляю»?