Фатима Мирза - Место для нас

Почти тридцать лет назад Лейла сама была невестой и шла к возвышению, где ее ждал Рафик, которого загораживали ряды густых цветов. Ей не позволено было раздвинуть их и посмотреть. Откуда ей было знать, каково ей будет растить детей в незнакомой стране – стране, в которой не было ее прошлого, ее истории, кроме той, которую они творили вместе. «Бисмилла, – повторяла она, пока сестра за руку вела ее к Рафику. – Я начинаю во имя Бога».

Она впервые уезжала из Хайдарабада и была похожа на женщин из романов или фильмов, тех, кто ступает на палубу корабля или в салон самолета и наблюдает, как мир сжимается за их спинами. Сострадательный, милосердный аромат жасмина и роз. Она вдыхает его и гадает, будет ли ее муж добрым или строгим.

Тарик спросил Хадию, сколько еще будут продолжаться улыбки и приветствия. И красноречиво показал на челюсть. Ее челюсть тоже болела. Она еще никогда так долго не сохраняла улыбку на лице – во время всех разговоров и между ними, когда фотограф просил поднять глаза. Она оглядела свадебный зал, ряды сверкающих люстр, отбрасывавших золотистый свет на столы под ними. За столами сидели люди, которых она знала всю жизнь. Они наклонялись друг к другу, смеялись, разговаривали. В гостевых списках стояли имена не столько их друзей, сколько знакомых родителей, ее и Тарика, но ни она, ни Тарик не хотели лишать их этой радости. Женщины собрались на правой стороне зала, мужчины – на левой. Никаких перегородок, все могли передвигаться свободно, особенно подростки, бродившие в надежде наткнуться на определенного мальчика или знакомую девочку. Хадия улыбнулась, вспомнив, как это было. Гости один за другим подходили поздравить их. Но Амара не было. Он так и не познакомился с Тариком. Неужели даже не подумал об этом?

Хадия заметила Худу и жестом подозвала ее. Она не собиралась понижать голос и быстро говорить на урду. Но когда лицо Худы оказалось совсем близко, пришлось сделать именно так. Родители Тарика говорили на урду, но сам он и его братья и сестры языка не знали. Хадия до сих пор не понимала, насколько это может быть важно, пока не обнаружила, что постоянно хочет говорить с ним на языке, на котором общалась с мамой и папой, языке, на который переходила, когда боялась или когда ушибала палец ноги о письменный стол. Она стала чувствовать барьер между ними, по большей части незаметный, но все же препятствующий полной близости, близости домашней, а иногда вопреки логике думала, что, пока не позовет его на своем первом языке и пока он не откликнется на зов, они не станут полной, истинной семьей.

Она не хотела, чтобы Тарик знал, что приходится подталкивать брата к встрече с мужем. Хотела, чтобы Амар подошел по собственной воле, но если он не появится в самое ближайшее время, начнутся речи. Худа бросила на нее особый взгляд, не то сочувствия, не то жалости, который красноречиво говорил, что Хадие не стоит так уж печься об Амаре и уж тем более чего‐то ожидать от него.

Он бродил из зала в вестибюль и обратно в зал. На самом деле ему хотелось пойти в бар, но он не мог туда вернуться. Впрочем, какая разница между одной порцией спиртного и двумя? Никакой. Эффект появляется только после нескольких. Одна – все равно что ничего, как глоток воды. На уме у него были две вещи, и каждая по очереди занимала его мысли: освободиться от одной означало быть атакованным другой. Первая: через час, а может, и меньше он выйдет во двор, чтобы встретиться с Амирой. Вторая: его отец еще не удосужился поговорить с ним. Каждый раз, когда Амар смотрел на противоположную сторону зала, отец оказывался там, словно они вращались на разных орбитах.

Перед тем как поехать на свадьбу, Амар смотрел в проем открытой двери на гулявшего на заднем дворе отца. В это время дня всегда спускался туман, заливавший все голубоватым цветом. Ветер развевал отцовский зеленый свитер и белую куртку. Прошло три года, и Амар спрашивал себя: что я сейчас испытываю? Он все еще зол. Именно гнев помог ему выйти из дома и никогда не возвращаться на эту улицу, даже не проезжать мимо в самое темное время ночи. Гнев, которого он касался, как тотема, чтобы обрести силу: они не понимают меня и даже не пытаются. Я не могу быть как они. Это продолжалось и продолжалось, каждая мысль уносила его дальше, в то место, откуда он не мог вернуться.

Но несколькими часами ранее, наблюдая за отцом в саду, он осознал, что гнев потускнел, и удивился, что помимо гнева в нем не было горечи или обиды. Только сожаление. Afsoos на урду. Синонима на английском не было. Это особенное сожаление: он не поменял бы свое поведение, но был полон беспомощной печали от создавшейся ситуации. Чувствовал, что все не могло быть иначе. Он не мог звать отца папой, не мог думать о нем как о папе. Другие женщины, которых он не знал, видели в его лице черты отца. Лишь собственный отец этого не видел.