Фатима Мирза - Место для нас

Худа моргнула и встревоженно свела брови.

– Пожалуйста, Худа. Я хочу побыть один. Всего минуту.

Он прошел мимо нее в направлении парковки, где мог выкурить сигарету, но, оглянувшись, убедился, что сестра не последовала за ним, и резко свернул за угол, где ковер в коридоре поглотил звук шагов.

– Добро пожаловать вновь, – приветствовал его бармен. – Должно быть, не слишком веселая свадьба.

Амар попытался улыбнуться.

– Вам повторить?

Амар положил двадцатку:

– Двойной.

Бармен присвистнул:

– Такая тоска, да?

Кто‐то в баре пошутил насчет «сухих» свадеб, заявив, что это никакой не праздник, зачем, мол, затевать все это, и Амар ощутил тяжелую дурноту. Нечто подобное он чувствовал в средней школе, когда слышал что‐то не предназначенное для его ушей. Он потянулся к салфетке, разорвал надвое, потом на четыре части, но тут появилась выпивка.

Нужно сбавить темп. Он поднял руку, и бармен вернулся к разговору с клиентом на другом конце стойки. На экране ТВ играли «Уорриорз» [26] «Голден Стейт Уорриорз» – баскетбольная команда Филадельфии. , и Амар представил гостиные по всей стране, где на экране – баскетбольный матч, и семья собралась посмотреть, и отец открыл банку пива и предложил сыну, которому уже двадцать один год, – никакого позора, ничего не делается втайне. Амар считал, что так должно быть везде в мире, легко и просто.

Он хотел сказать «Я-Али». К концу декламации он даже попытался избавиться от мысли о том, что вновь почувствовал себя дома. Что само имя отзывалось в нем биением сердца. И он подумал: может быть, оно в моей крови. Дед рассказывал ему о боях Мохаммеда Али, которые показывало телевидение всего мира. Дедушка смотрел их даже в Индии. Тогда толпа скандировала «Али, Али!» и дед ткнул Амара пальцем в грудь и сказал: «Видишь, даже на Луне и повсюду на Земле, в любой деревне, это имя будет звенеть и звенеть!»

Сегодня Амар задался вопросом, уж не отвернулся ли он от чего‐то куда более значимого, чем ему казалось, в ту ночь, когда поспешно складывал вещи, думая только о своем гневе, о том, каким суровым и жестким был с ним отец. Не отвернулся ли от того, кем он был. «Это харам!» – вопил отец в ту ночь, когда он сбежал из дома. Они спорили в коридоре, рядом с лестницей. Какой смысл в жизни, прожитой в страхе адского пламени и ничего больше? Амар думал: «Если пламя существует и я должен гореть, лучше гореть в аду за собственные поступки, чем подчиниться человеку, заставляющему меня вести себя не так, как я хочу, и спасаться ложью».

Он не знал, что именно обнаружил отец в тот раз. В тот год Амара бросало из одной крайности в другую. Он ни о чем не думал, доказывая себе, что способен на это, и когда отец припер его к стенке, то понял, как устал прятаться. Они скандалили яростно, как всегда. Но когда отец поднял руку, чтобы для пущего эффекта замахнуться на него, Амар сжался.

И был другой момент, о котором никто не знает. Кошмар, от которого он даже сейчас просыпается весь в поту в своей квартире. Отец ударяется спиной об оконную раму, и Амар по тому, как пульсирует рука, понимает, что сам ударил его! Ударил отца в челюсть и оттолкнул так, что тот разбил стекло. Осколки разлетелись по полу, когда он отступил. Именно этот звон, а может быть, почти полное отсутствие отцовской реакции заставили Амара очнуться. Он отступил.

Они смотрели друг на друга, словно не узнавая. И молчали. Даже когда его мать поднялась наверх и поглядела на обоих, то прищурилась и покачала головой, явно упрекая отца. Потом она встала на колени, сложила ладонь ковшиком и стала собирать в нее острые осколки. «Довольно, – сказала она отцу, и ее голос дрожал с каждым очередным падением осколка в ладонь. – С меня довольно!» В этот момент он понял, что отец не поправит ее. Даже не поднимет руки, чтобы коснуться своей челюсти.

Той же ночью он собрал вещи. Позвонил Саймону и сказал: «Я поживу у тебя несколько дней, а потом свалю из этого города». Стоявшая в дверях Хадия пыталась переубедить его: «Тебе обязательно уходить? Все можно уладить. Подобные ссоры проходят». Он сказал, что не может остаться. Не потому, что хотел жизни, в которой волен поступать как ему угодно, и не потому, что Амира не любила его, не потому, что он больше не может пытаться стать тем человеком, которого она полюбит, и не из‐за ссоры с отцом. А потому, что, когда острая боль от его слов унялась, он мысленно увидел будущее, в котором прощал отца и, может быть, отец прощал его. Они и раньше были неосторожны в словах и, как вода, были изменчивы, могли вернуться в прежнее состояние, которое от них требовалась.