Думитру Попеску - Избранное

Дорога словно нарочно становилась все длиннее, а мысли спешили, путались, являлись все сразу.

— Можно убить только сумасшедшего выродка, который хочет сжечь весь мир, — проговорил Тони.

— Ну, дорогой, ты полагаешь, будто я одобряю этого…

— Я сказал в принципе…

Они дошли до поворота дороги. Никакой церемонии. Ничего мелодраматического. Солнце мирно грело, и подсолнухи были залиты светом. Всех пятерых и Тони развязали. Они не могли броситься в овраг, все равно по ним стреляли бы. Лицо Сербезана посинело, но он не хотел выказывать страха и стиснул зубы и кулаки. Ристя поставил на землю вырванный подсолнечник, и подсолнечник стоял: у него был большой, тяжелый корень, на который налипло много земли. Ристя грыз семечки и вдыхал воздух.

— Стало прохладнее, — сказал он, — дело к вечеру.

Нет, больше не было ни малейшей надежды. Немцы выстроились в шеренгу и с вниманием ждали приказа Курта. Тони вспомнил прерванную мысль: ему жаль умирать потому, что у него отнимают его законное право. Его грабят. Право расплатиться за ошибку…

— Зря я был красивый, зря я умел петь, — сказал Ристя. — Никто на меня не радовался… И эти проклятые не будут радоваться, — он указал на немцев, — и им я принесу одни черные мысли… Девеселец, что ты скажешь, если я стану оборотнем? Буду ночью укрывать их одеялом и трогать холодными руками… Все станем тенями, как однорукий… и будем бродить по свету за этими вонючими. Будем спать с ними в постели…

— Когда кончите, по моему знаку — немедленно марш отсюда, — сказал Курт своим солдатам.

— Пусть побоятся того, что сделали, пусть сон от них бежит, — говорил Ристя. — Будем ночью переворачивать у них стулья, пусть они больше не сидят за едой спокойно… Если б я хотел, то стал бы оборотнем, да не очень-то я верю в оборотней. — И он выплюнул сухое семечко. — Пошли им, господи, — загнусавил он, — покой, как у во-о-ды, и тишину, как у ветра-а-а…

Он и сейчас хотел быть самим собой, небрежным, как всегда, но его выдавал сурово звучавший голос. Сербезан оторопело смотрел на него.

— Не люблю же я ночи, — сказал Ристя, — темнота…

Немцы прицелились. Никто их не выругал, никто ничего не крикнул. Только глаза, глаза говорили все.

— Тони, — сказал Курт, — дай мне сигарету…

«Чего он хочет? — спрашивал себя Тони. — Хочет спасти нас?» Он подошел к Курту и подал ему сигарету.

— И огня, будь любезен…

Тони чиркнул спичкой. И в ту же секунду услышал залп. Сильный. Стреляли все. Курт подал им знак? Тони не знал. Огонек трепетал между его пальцами, и у него словно не хватало храбрости дунуть на него.

— Ну, иди же, — сказал Курт, — я доложу, что ты расстрелян.

Солдаты удалялись. Курт выстрелил в землю в знак, что он убил Тони. Тони смотрел на тех пятерых: умерли они или, пронизанные пулями, жили последние секунды? Он чувствовал, как могучий солнечный свет падает на него и вбивает его в землю, точно гвоздь.

Тони смотрел на Ристю. Разутая нога билась, словно ей опять было больно.

— Иди же, — снова услышал он голос Курта.

Он пошел крадучись, как вор.

— Да… — простонал Ристя и открыл пересохший рот.

Теперь он лежал навзничь. Видел стоявший прямой подсолнечник. Что-то теплое, словно подогретое вино, текло по его жилам. От боли он закрыл глаза, и ему как будто стало легче. Когда опять открыл их, небо прояснилось, и над ним кружил аист с распростертыми крыльями… Потом аистов стало много, все небо наполнилось ими… Они летали ровными кругами, раскинув крылья, плавно парили, и откуда-то послышался детский смех, похожий на щелканье аиста… Куда летели, куда летели аисты? Готовились в путь, наступала осень… Потом Ристя увидел желтые, похожие на звезды головки подсолнечников, они все вертелись вокруг стебля на краю пустынной дороги. Золотой подсолнечник горел и вертелся вокруг стебля, и все они вертелись вокруг него, как на хоре… «Хелло, хелло! — закричал кто-то. — Как поживаете, барышни-и-и?»

Он опять увидел кружащихся аистов и головки подсолнечников. Затем все остановилось: и аисты и подсолнечники, все окаменело. Глаза Ристи остались открытыми.

Ему постоянно не хватало чего-то. Теперь он почти каждый день участвовал в боях, фронт был здесь. Он прошел через север страны и добрался до Чехословакии. Но он не мог, как прежде, размышлять о том, что видел. Он чувствовал, что, если бы взял в руки кисть, она оказалась бы бессильной. Ему нужен был душевный покой, освобождение. Иногда он почти физически ощущал, что Ристя следует за ним.