Анна Матвеева - Птичий рынок

Котя Мотя

А было так.

Приближался Новый год, и тетя Женя, Тэ Же, да-да, вам тоже предстоит стать персонажем этого вообще-то совсем не документального опуса, Тэ Же созвала своих питомцев из кружка рисования-лепки и прочих полезных занятий к себе домой, как это и водилось, мастерить подарки для мам, пап, но на самом деле, конечно, бабушек.

В этот вечер поделок мне даже удалось сбежать со второй половины совещания по итогам года, прорваться сквозь засеянную огоньками железную плоть пробок, воткнуть машину между сугробом и мусорным баком, вбежать в лифт и, впав в обжитую московскую квартиру с небольшим отрядом сапожек в коридоре, сейчас же успокоиться. Здесь никто не торопился и не смотрел на часы. Милосердная Тэ Же сообщила мне, что я как раз вовремя, прямехонько на чай для родителей. Впрочем, две мамы и папа уже начали прощаться, их чада завозились в коридоре, и вскоре из родителей осталась я одна.

На кухне, казавшейся тесной от украшавшей ее стены керамических зверей, я отпивала горячий чай из голубой самодельной кружки, ела торт, незаметно отмякая от беспокойного рабочего дня и погружаясь в неторопливую беседу с Тэ Же и ее сыном Петей, смотрящим сквозь очки с кроткой печалью. Говорили об университете, в котором Петя учился и собирался уходить после зимней сессии в академ, потом о моей Сашке, Петя ее знал, когда-то – не так давно! – она тоже училась рисовать, лепить, выпекать вот такие же чашки у Петиной мамы.

Тем временем младшенькая, Дина, Динь, наносила последний слой блесток на что-то невообразимой красоты, и нанесла. И вошла в кухню. Тут всё и случилось. На кухне обнаружилась коробка, обычная картонная коробка, в коробке лежало сено, на сене сидел кролик. В крапинку, коричневого оттенка, с нежно торчащими ушками.

Во время нашего разговора зверь вел себя так тихо, что не было повода его заметить, я и не заметила. Но то я. А Динь. Войдя к нам, она, маньяк-сладкоежка, даже не взглянула на торт, еще не закончившийся, хрустящий и манящий, в грибочках на крыше, не увидела разноцветные шоколадные конфеты всех сортов – явно чей-то распотрошенный новогодний подарок. И почти не успела обрадоваться мне. Потому что увидела его. И застыла. Тэ Же послушно вынула зверя за уши из его дома и вручила Дине. Девице семи с половиной лет. Динь обняла его, и что-то в лице ее навсегда изменилось. Распрямилось и расцвело. Отдаленно это выражение напоминало то, с каким она нянчила мишку с красным сердцем, которое умело стучать. Но теперь всё было гораздо сильнее и целенаправленнее; совсем уж огрубляя то, что светилось в ее лице, можно было бы свести к глаголу “поплыла”. Вот только куда? На остров блаженства, конечно. Там спеют окутанные сладким ароматом желтые плоды мандрагоры, цветут гранатовые яблоки и наполняется соком виноградная лоза, там сосны полощат косматые верхушки в небесной лазури, играя с облаками в салки. Там курлычат в ветвях рассевшиеся, как котята, разноцветные райские птицы. А внизу, внизу по зеленым лужайкам бегают кролики. У них мохнатые ушки и смешные белые хвостики.

Лицо моей дочери озаряли восхищение и растерянность. Кажется, она впервые прикоснулась к той очевидной всем взрослым истине, что любовь – это беззащитность. Она и рада бы, но не могла его отпустить. Произнести сейчас “пойдем-ка домой”, тем более “не хочешь ли тортик?” было бы кощунством. Динь присела и тихо гладила кролика по мягкой шерсти. Тем временем Тэ Же рассказывала про его нехитрую жизнь, что-то про то, что их семейство давно к кроликам прикипело, этот уже второй. Зверь терпеливо поводил ушами.

Пора было идти.

С величайшей осторожностью Динь опустила кролика в сено, которое он тут же и начал поедать. Динь смотрела на него взглядом матери, кормящей вернувшегося из армии сына. Она не смела, нет, и только едва уловимым шепотом выдохнула: “Какой же он!..” и не закончила, нет. Лишь в лифте Дина проговорила, обреченно и всё так же потерянно: “Как мне хочется кролика!” И уже беззвучно добавила: “Мама”.

Всю обратную дорогу дочь пребывала в непривычном для себя состоянии – благоговейного беззвучия. Она знала, знала: никогда никаких зверей. Довольно было того, что ее старшая сестра чуть не уморила черепаху. И она хорошо знала эту историю, потому что получала ее всякий раз в ответ на подобные просьбы. Красноухого черепашонка, который так трогательно царапал коготками ладонь и ползал по столу, но который через год вымахал в злобное, жрущее в те редкие дни, когда о нем вспоминали, сырое мясо чудовище, едва умещавшееся в вечно мутном аквариуме (дураков его чистить не находилось). Тортилище удалось спасти от неминуемой гибели, отдав в дружеские руки. Всё. Больше никаких. Летучих, ползучих и земноводных. Никогда. Но при чем тут Дина? При том. И Дина молчала – там, на заднем сиденье, рассеянно поглядывая на сияющий иллюминациями город, сверкающие над машинами серебристые узоры, только изредка подавленно вздыхая.