Анна Матвеева - Птичий рынок

Но то в краткие минуты перерыва; на длинной дистанции их жизнь была нервной, жесткой, требовала изворотливости ума, быстроты реакций, непринужденной смены ролей в диапазоне от “строгий начальник” до “заботливый муж”. Для отладки всех этих процессов у многих состоял на довольствии еще и личный механик – психотерапевт/психоаналитик/коуч, к которому они забегали в середине или самом конце своего перегруженного дня раз в неделю-две – посоветоваться, обсудить более эффективное управление сотрудниками, общение с высоким начальством, разобраться, как гармоничнее лавировать меж любовницей и женой, заодно небольшими порциями попрощать родителям горькие унижения детства.

И чем больше я глядела на них, тем меньше понимала, зачем при таком раскладе Бог. Через пропасти проведены мосты, дикие звери отправлены в зоопарк или пристрелены, ни войн, ни голода, даже смертельных болезней – всё меньше, уже и бессмертие, говорят, не за горами. Когда и о чем кричать человеку в небо, если вокруг есть те, кто откликается быстрее, со стопроцентной гарантией, пусть и психотерапия, и врачи помогают не всегда, ну, так и Бог не всегда.

На конференциях, в залах пятизвездочных отелей, устроившись поудобнее в кожаном кресле зала для пассажиров бизнес-класса, я, в далеком прошлом не только книжный дизайнер, но и – осторожно! – иконописица, всё вглядывалась, жадно всматривалась в их лица. Эти высокие профессионалы, успешные предприниматели, топ- и просто менеджеры, эйчаровцы, пиарщики, копирайтеры с чарующей улыбкой листали свои презентации на экране, говорили о своих успехах и прорывах так уверенно и свободно, будто и не в России родились. Что мне было до них, до этих отредактированных? Да то, что я, в прошлом книжный дизайнер и, смешно сказать, художник, в настоящем второе лицо рекламной компании, давно стала одной из них. Когда это случилось? Когда я перестала таскать с собой блокнот и рисовать, всегда, всюду, когда влилась в этот полк актуальных, когда меня подключили к розетке? Не подключили, я сама нащупала дырочки и вставила вилку.

Чтобы хоть как-то размыть этот вечный металлический оттенок стульев в конференц-залах, сломать привкус кофе со сливками во время кофе-брейка, чтобы хоть немного усложнить палитру, я нарочно раздвигаю часы неизбежной пересадки в Милане и с помощью все той же Тани бронирую время для посещения “Тайной вечери” Леонардо. Три с половиной часа паузы между рейсами, вписываюсь легко.

У картины в Санта-Мария-делле-Грацие меня охватывает восторг. Рассказывая о трагедии и разрушении, Леонардо раскрыл тайну гармонии, а потом воплотил и расплескал ее вокруг. Она небесно-голубого цвета, лицо ее – кротость. Лучший из всех сейчас будет предан собственным учеником и ничего не сумеет с этим поделать, нет, не захочет. Он опустил глаза, чтобы не смотреть в глаза Иуде и случайно не обличить его, чтобы не возражать возмущенному Петру и ничего не объяснять заядлому спорщику, выкинувшему в пылу спора палец Фоме. Это Петр прячет за спину нож, это ученики машут руками и хмурятся, у Него ни меча, ни щита, только раскрытые ладони. Любовь – это уязвимость и готовность к смерти.

Надеваю наушники аудиогида и узнаю, что герцог Лодовико Сфорц заказал эту картину, исполняя давнее желание своей жены Беатриче д'Эсте, которая внезапно умерла. А “Тайную вечерю” так и не увидела. Лодовико был тщеславен и распутен, любил развлечься с наложницами, особенно не скрываясь, Беатриче всегда оставалась благочестива и терпела его бесчинства. Вскоре после смерти жены герцог заказал Леонардо картину, о которой она так мечтала, и навсегда остановил нескончаемый пир. Голос в ушах сообщил и о том, что, работая над этим великим произведением, Леонардо ходил по улицам Милана в поисках тех, с кого можно написать портреты апостолов. Труднее всего оказалось подыскать прототип для предателя Иуды, пока где-то у кабака художник не повстречал наконец немолодого и не слишком трезвого мужчину, с печатью разнообразного и трудного опыта на лице. Тот согласился послужить искусству, а во время сеанса вдруг вспомнил, что некоторое время назад уже позировал Леонардо, только тогда он жил иначе, много молился, пел в церковном хоре и позировал для Христа.

Сеанс близится к концу, служитель в форме мягко выпроваживает нашу группу из собора.

Но мне в самый раз. Выложив в FB парочку снимков, гляжу на часы – до самолета еще полтора часа, бреду наугад по шумному проспекту, сворачиваю раз и другой в узкие каменистые улочки, прохожу какие-то задворки и помойки, под которыми прячутся бродячие кошки. Пахнет кошачьей мочой, но потом сыростью и тиной, внезапно я выхожу к речке. Она совсем непарадная: зеленая, грязная, возле берега – ряска. На берегу расставлены столики, из забегаловки вкусно тянет жареной снедью, а я сегодня еще не ела, медленно опускаюсь за ближайший к речке и подставляю солнцу лицо. Но… вместо счастья видеть почки на деревьях, бутоны (а в Москве-то мороз!), вдыхать такой настоящий запах речной тины, наматывать на вилку нежнейшую карбонару, листать фоточки и вновь окунаться в прозрачный синий простор, созданный гением, с изумлением обнаруживаю, что восторг от встречи с Леонардо давно растаял, не оставив даже следа. Фотографии получились так себе – видно плохо, картина разрушается, ракурс дурной. Недаром и лайков совсем немного. Ну и подумаешь. Все-таки ты добралась, посмотрела, а вокруг любимая, самая красивая на свете страна, и карбонара божественна! колочу я себя уговорами, но глаза слипаются. Хочется только спать, встала чуть свет, легла поздно, полночи доделывала неотложные дела, потоки писем и вежливых по мере скудеющих сил ответов… Зачем было устраивать это всё? Затяжную пересадку и выезд в город. Давно бы была на месте.