Ольга Ш. - Вразнос

— Привееет!

— Джулия.

— Очень приятно.

Он целует ее в обе щеки.

Ногти — лепестки. Смотрю на свои. Прячу руку.

— С днем рождения! — он протягивает ей игрушку.

Она хватает зайца и прижимает его к груди.

Джулия садится на краешек, говорит мало, вина не пьет. Она не скучает и не злится. Что-то про тысячелетнее терпение.

И только при взгляде на Сашечку у нее проплескивает в глазах живое.

Ухоженная — у нее, верно, даже дырочка в попе лавандой пахнет. Радость для Сашечки: чистая душа.

Он берет ягодку из миски — протягивает ей — она раскрывает свои свежие, тщательно накрашенные губки. Ам!

Всего лишь ягодка. Всего лишь его рука. И ее покорность. И понятно без перевода: они уже переспали. И это был самый нежный секс в ее жизни.

Ну что ему делать с этими бабами, их помани — они уже мокнут!

Он кормит ее ягодками, обнимает, смотрит вбок. Я — как гость в собственной квартире. Только краешком взгляда он говорит мне: «Видишь — опять! Ну что я могу поделать!»

Краешком. Мог бы и не стараться.

Налила девочке-тоже-одной вина, посмотрела, как он кормит девочку-тоже-одну конфетами изо рта в рот — и, даже готова постелить ему и девочке-тоже-одной в свободной комнате — веселитесь, детки, тетя пойдет к себе (а может быть, позовут?).

Может, все еще перевернется и пойдет моим путем — враздрызг?

Нетушки.

Мне говорят спасибо за все-за все — со значением — (нечего тут детей пугать нашими порядочками) — и садятся в такси. Она уходит, прижимая к груди моего зайца.

Я вспоминаю, прикидываю: за все это время Джулия не сказала ничего умного, странного, интересного — ничего. Только поправляла волосы и гладила его руки… Что там, за раскосыми глазками, под гладкими, как стекло, волосами?..

Да что еще тебе нужно? Что ему — еще нужно? Свежие ручки, покорный рот.

А я тем временем надралась как никогда в жизни и не годна ни на что, кроме как рухнуть в одеяло и ни о чем не думать.

И засыпаю, не донеся руку до между ног.

Я просыпаюсь у Сашечки, становлюсь на угол треугольника: дом-Сашечкин дом-работа. Рутина.

Все три точки неправильные, везде я не у дел, нигде меня не хвалят. Но так уж заведено, в такой системе — жива.

Сашечка просыпается меня проводить. Между двумя снами он легок и свеж и нежен. Не ко мне нежен, а просто так.

— Ну, пока! — говорит он.

Ухожу легко, как будто он мне завтра позвонит. А может, следующее «завтра» будет — через год.

А что будет через год? Через год — меня уже не достанешь, не восстановишь. Опилки сгниют, я стану не я.

Буду осторожно вылезать из ванны, чтоб не поскользнуться, держась за край. Составлять долгие списки перед магазином. В магазине — отмечать галочкой купленное. И выбирать кофточки с закрытым рукавчиком.

Опилки сгниют. Стрелки погнутся. Постарею — рывком…

Только треугольник сохраняет меня — мной…

Но ухожу так легко, будто позвонит — вечером, — и иначе быть не может.

…А он все не звонит и не звонит, и бодро взятый разбег теряет свои обороты. Остается только: дайте поспать!

Свет выключили — наконец-то.

И вдруг ночью: «Простыл. Уши заложило, как после „Лондон-Джамбул“».

Зовет? Нет.

Делится.

Уууу… Какая нежность.

И это так нежно-физиологично, это настолько он! Это — как те фотографии его, писающего в каких-то горах, которые сделала девочка — Джейн. Карточка, которую я — спросила и взяла, а так бы все равно украла.

Жалко дитятко. Ууушки болят!

Потом — пишет, уже довольный: «Хорошенько высморкался — прошло».

Это — греет несколько месяцев. Прошли ушки.

И вдруг — однажды утром, неурочно, врезаясь в мой поскучневший процесс вставания — сумбурный СМС:

— Приезжай, я у друзей.

— Что там? — надеваю блузку и пиджак. Волосы шипят в щипцах.

— Я у друзей. Друг — мертв. В смысле — спит как мертв. Приезжай.

Я подъезжаю на такси. В квартире — срач. Сашечка — выкручен после ночной оргии.

Глазки — не более осмысленные, чем ряска на болоте. Ресницы, по-прежнему, — дюйм.

Ну, как наш мальчик? — А мальчик наш, судя по внешним признакам, почти исчез с лица земли.

Только тело смутно посылает сигналы. Хотя уже никому ничего не хочется. Так, по памяти. Ремень расстегнуть расхлябанной рукой.

Резко не хочется только одного: одиночества. Отталкивается от него, как вода от масла.

— Украли чемодан. С ключом от дома. И концертный костюм. Ботинки. Паспорт. Все. Поставил в машину — и исчезла. Знаю, так не бывает. Ключ — завтра. Вот — Славка дома…