Ольга Ш. - Вразнос

Выползает из-под рук, садится к пианино.

В черном коробе музыки ворочаются глухие, несвязные ноты.

— Это я сочинил… Понимаешь… Тогда.

«Тогда» — когда Джейн исчезла. Черное время, про которое говорим — шопотом.

Не музыка — отдельные больные ноты. Одна за другой ложатся умирать в снег. Музыки не получилось. Боль.

Я понимаю. Музыка тебя не поняла, а я — пойму.

Последняя покалеченная нота подсыхает на песке.

— Ну, ладно, — встряхивается, идет к столику. — Еще?

Да, понимаю. Такой вирус несчастья через музыку — не передашь. И — хорошо. Пусть будет — Рахманинов.

Иди сюда. Не дрожи. Давай я помассирую тебе спинку, на которой — черной коростой осело, застряло все: и Джейн, и мокрая ночь за окном, и Рахманинов, и «энергия».

…Он еще отвечает — но уже уютно падает в сон.

Промежутки между словами становятся все дольше. Слова, как разреженные бусины, свободно катаются влево-вправо…

Мне — оставаться (он нисколько не возражает, напротив, будет рад) — или идти (если надо — то иди).

Уже никогда он САМ не скажет (серьезным тоном, ни намека на секс, только спокойный тон человека, ответственного за безопасность присутствующих): «Так, ну, надо уж или оставаться — или я тебя провожу».

Теперь я сама решаю (пока он потягивается):

— Пожалуй, мне надо идти.

— Хорошо. Я тебя — (зевок) — провожу. Провожу, провожу — (пауза) — потом засну.

— Я уже ушла. Спи.

Мррр — он уютно сворачивается.

За окном сереет день.

И нельзя на день сердиться, что он нас разлучил. Скорее — быть благодарными, что дал предлог наконец расстаться.

Макс свалил на конференцию. Я могу пригласить гостей в нашу квартиру величиной с аэродром. Квартира нанята в подражание Настеньке, в пику скучным людям предместий — «ну, знаете, эти, которые в город только по субботам выбираются».

Только у Настеньки квартира — в Мэйфеа в Лондоне, а у нас уж — тут, так, по дешевке.

Две большие спальни, две ванных, с балкона — интригующий вид на бесконечную цинковую крышу. И зеленым светится таинственная башня. Обычно некому на вид любоваться — мало с кем мы дружим, редко приглашаем гостей.

А Макс — только выходит на балкон, чтоб проверить — кто из соседей шумит, кто сбрасывает пепел.

— Заходи в гости, — пишу, как будто это просто, как будто это — принято у нас так, как будто я не ждала полгода, пока не освободится берег.

— Жди.

Сашечка прикатил, свежий и веселый, в белой льняной рубашечке (странно видеть его не в черном), и, как всегда, сразу закурил-налил, музыку поставил, полез на балкон… Все сразу.

— У меня нет, наверное, сейчас более близкой женщины, чем ты, — говорит Сашечка, сидя на балконе и стряхивая пепел в блюдечко и мимо. Пепел падает этажом ниже. Макс бы взбеленился.

Соседи тоже открывают балконные двери. Но если обычно любой посторонний звук — угроза, сейчас — все не так. Сейчас наш балкон — самый сильный, самый агрессивный во всем доме. Если кто будет шуметь — это мы!

Я сижу на диване, с первым бокалом. Время течет медленно, время слегка горьковатое, но пусть, пусть тянется. Балкон, пепел, бокал, Сашечка похаживает… Это почти слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Близкая женщина… Близкая! Умеет он сказать такое — и без тени иронии! Это просто фраза. Прекрасно исполненная, с аппетитом и искренностью проговоренная. Хошь верь, хочешь не верь — произнесено, свершилось. Только фраза. Но она запоминается. В нашей среде вообще такое не говорят, тем более так — смачно. Наши люди так не говорят — ну вот у них и одна манечка, если повезло.

Просто фраза, и ее лучше забыть.

Он меняется быстро-быстро: вот веселый и наглый мальчонка, а вот набычился, насупился, напялил на себя ответственность за все, оброс щетиной — неприятный, мелкоголовый, с кадыком… чужой.

Достает мобильник.

— Позову девочку… не возражаешь? Тоже одна, вроде тебя. Ревновать не будешь? Не ревнуй, пожалуйста.

И я стала не ревновать. Совсем не стала. Ни капельки. Просто все переменилось, просто разбился вечер… А что мне ревновать? Не впервой. А может — это еще не такая серьезная девочка? Кто знает.

— У нее день рождения. Нет у тебя… чего-нибудь… подарить?

Снимаю с полки игрушечного зайца — курчавая короткая шерсть, печальные уши, покорное выражение морды. Не какая-нибудь подделка — настоящий английский грустный заяц.

«Девочка-тоже» приходит. Чопорная, как матрешка, китайская девочка. Плоское лицо, красивые растянутые к вискам глаза. Какая-то воздушная лиловая кофточка.