Сэмми Гронеманн - Хаос

По настоятельной просьбе Леи кандидат Остерман задвинул свое творение в дальний ящик стола, пока еще надеялся на стипендию. Но к вечеру того дня, когда состоялось заседание попечительского совета и по его окончании Лея сообщила ему результат, он, долго не рассуждая, собственноручно отнес рукопись на Линденштрассе и опустил ее в почтовый ящик «Горна» вместе с сопроводительным письмом. Удалялся он оттуда гордым уверенным шагом, как человек, наконец-то изливший давно сдерживаемую ярость на всю эту еврейскую камарилью. Его злоба на этот народишко, отягченный столькими грехами со времен Голгофы, по меньшей мере удесятерилась в свете последних событий с отказом ему в заслуженной стипендии.

Распиравшее его возвышенное чувство вскоре улетучилось, и уже вечером того дня ему стало ясно, какой непомерной дерзостью с его стороны было рассчитывать на то, что его работу примут. Сколько известных и уважаемых людей обивало пороги «Горна», лишь бы увидеть творение своего пера напечатанным в нем.

Небожители, царствовавшие в этой небесной канцелярии, могли выбирать лучших из лучших. Станут ли они, коим дано вершить судьбы, распоряжаться жизнью и смертью, тратить досуг на чтение его рукописи? Могут ли они, чье время и служение принадлежат обществу и отечеству — да, могут ли они расточать свое драгоценное время на чтение всякой поступающей пачкотни? Сколько плевел громоздится там! Могут ли, должны ли они жертвовать бесконечные часы, чтобы — возможно! — найти одно зерно?

Однако уже через несколько дней Остерман получил по почте уведомление с предложением срочно явиться в редакцию «для личных переговоров касаемо любезно присланной статьи».

И вот теперь, едва ли пару часов спустя после получения открытки, он стучал в двери «рая». Он ощущал величие момента, здесь и сейчас для него открывались новые рубежи его жизни: через несколько секунд он войдет в круг сиятельных духов, с которыми надеялся плечом к плечу пуститься в новый крестовый поход.

— Вой-ди-те!

Остерман собрался с духом и нажал на ручку. Дверь туго поддалась и внезапно распахнулась во всю ширь. Ошалевший, с шляпой в руке, которую предусмотрительно снял, перед тем как постучать, он застыл в дверном проеме. У него потемнело в глазах, к тому же ослепленных ярким светом, так что прошло немало времени, прежде чем он освоился в пространстве и начал различать фигуры присутствующих.

Впрочем, двое находившихся в комнате не обратили на него ни малейшего внимания. Они были чрезвычайно заняты. Остерман бросил заполошный взгляд на табличку, прикрепленную ко все еще открытой двери, чтобы убедиться, что он на самом деле ступил на порог святая святых «Горна», и снова оцепенел.

— Дверь, черт побери! — рыкнул тот же скрипучий голос, которым посетителя приглашали войти.

Остерман, вздрогнув, послушно и поспешно выполнил приказ. Он изо всех сил старался разглядеть лицо обладателя львиного рыка, но эта личность была представлена только нижней частью брюк в крупную клетку и громадными желтыми ботинками, а сверху серо-зеленым рукавом с большущей когтистой лапой. Плотные клубы дыма, порывами сгущавшиеся в воздухе, позволяли предположить область рта. Все остальные члены курильщика были заслонены рыжеватой блондинкой неопределенного возраста, удобно расположившейся на его коленях, как в кресле с подголовником в виде серо-зеленого рукава. На широком столе, заваленном кипами бумаг и газет, придвинув стопку книг, она разложила открытую тетрадь, в которой стенографировала то, что надиктовывал сиплый голос.

Лишь на мгновение из-за блондинки мелькнула густая светло-русая шевелюра, когда барышня резко обернулась к посетителю. Тут она взмахнула правой ногой с такой резвостью, что из-под взлетевшей юбки выглянуло нижнее белье, ловко подцепила носком стул, с которого посыпались книги, опрокинула его и с завидной прицельностью, свидетельствовавшей о немалой практике, швырнула точно в берцовую кость вновь прибывшего.

Это было своеобразное, но очень внушительное приглашение присесть.

Остерман машинально уселся в полном замешательстве. Голова у него шла крутом: все увиденное абсолютно не соответствовало тому, что он себе нарисовал, ни в общем, ни в частности. Где-то на периферии сознания свербела назойливая мысль, что он не сможет, как собирался раньше, расписать Лее свой визит в редакцию во всех красках и тонкостях.

— Проклятье! Вечно мешают! — послышалось мрачное ворчание. — И как водится, в самый разгар дела! Эмма, восторг моей жизни, еще раз последний абзац!