Александр Дюдин - Сестры

– Прошу внимания! Продолжим лекцию! – повысил голос Иванисов.

После лекции Мария с Леной подошли к Егору.

– Слушай, почему Иванисова не любят студенты, вроде мужик неплохой? – спросила Мария.

– Как тебе сказать? – басил Егор. – Не искренний он, что ли. Перед студентами заискивает, хочет казаться добреньким, а народ через пламя войны прошел, обожженный, кожа свежая, чувствует ложь. А кто ложь любит? Особенно в отношениях. Лекции читает по конспекту, нудно, трудно слушать, спать хочется. – Мария улыбнулась. Егор сделал вид, что не заметил. – Вот смотри, профессор Севостьянов требовательный, не старается быть запанибрата, но как любовно преподносит свой предмет! Как сегодня нежно говорил: «Крута будет дорога для лошадки, тяжело будет лошадке!» – очень похоже копировал Егор. Мария и Лена рассмеялись.

– А почему его самого зовут «лошадкой»?

Егор любил, когда смеялась Мария, вся словно светилась, сверкая белизной ровных мелких зубов, радостно зеленели лучистые глаза. Егор искоса поглядывал на нее, любуясь. Сердитые морщинки разгладились и обмякли.

– Может быть, потому, что так тепло говорит о «лошадке». А может, потому что есть какое-то сходство с ней в его длинной физиономии, в лошадиной улыбке большого рта с крупными длинными зубами. Но ты обратила внимание, как в каждой черте, по сути, некрасивого лица светится доброта. И поэтому студенты к нему тянутся. Он обаятельный. Я как-то был свидетелем, когда профессор давал Виктору деньги взаймы: так охотно, торопливо, даже радостно.

– А Иванисов не дает взаймы?

– Нет, почему не дает? Но у него всегда «к сожалению, всего два рубля». – Мария с Леной смеялись. – Ребята подозревают, – продолжал Егор, – что он специально кладет в бумажник два рубля на этот случай, а в кармане держит остальные. И дает эти два рубля так, будто прощается с жизнью! – девчата смеялись.

– Мне рассказывали старшекурсники, – говорила Лена, – как во время войны всем преподавателям дали участки земли под картофель. Профессор рассчитал на логарифмической линейке, что посеять морковь в несколько раз выгоднее (все-таки математик). Купил семена, нанял уборщицу исполу, то есть она посадит, прополет, выкопает морковь. Половина урожая ей, половина ему. Короче, сдал в аренду. – Постой! – остановила Лена Егора, хотевшего что-то сказать. – Слушай! Когда уборщица собрала урожай, Иванисов приехал сам делить: «Чтоб ни вам, ни мне не было обидно, вот вам крупная морковь, вот мне, вот вам мелкая, вот мне». Ради справедливости несколько часов раскладывал по одной морковке на две кучи восемь мешков!

– Ха-ха-ха! – смеялись все трое.

– Он, без сомнения, с комплексом! Мне дипломники рассказывали, – ободренная смехом охотно продолжала Лена, – что в доме, где живет Иванисов, во время войны отказала канализация. Слесарей нет, исправить некому. Ее просто законсервировали и построили во дворе туалет. За пользование взималась какая-то плата с жильцов: за уборку, вывоз, еще за что-то. Профессор подсчитал, что если он построит себе отдельный туалет, то строительство окупится в течение года. Построил и повесил замок. Студенты ночью красной краской, чертежным шрифтом, красиво написали: «Персональный туалет профессора Иванисова». Думаете, он оскорбился? Нет, он был доволен, чуть ли не гордился этим. И надпись красуется до сих пор. Говорят, профессор не женился только потому, что подсчитал: женитьба – невыгодное мероприятие, жена дорого обойдется! Ну, прощайте! Мне направо, – махнула Лена зеленой варежкой и пошла прыгающей походкой.

– Как ты думаешь, Лена правду говорит?

– Не знаю, но мне весь этот разговор немного неприятен. Терпеть не могу сплетен.

– А меня как-то, – Мария засмеялась, подыскивая слова, – разочаровал этот разговор. Мне профессора казались богами науки, какими-то особыми, необыкновенными. Я с трепетом смотрела на них.

– Профессора, чаще всего, обычные люди и все разные, но в подавляющем большинстве, конечно, грамотные, прогрессивные, достойные уважения. Так что я не согласен с твоим разочарованием. И Иванисов – человек со странностями, но от него не отнимешь и знание предмета, и эрудицию. Ведь так?

– Да, пожалуй, – согласилась Мария.

Валя проснулась. Тихо. Посапывает носом Мишутка, чуть слышно в проходной комнате тикают ходики. За окном – синий бархат предновогодней ночи. Белеют, светятся заснеженные крыши домов. Тонким золотым полуколечком сверкает месяц. «Который час? Надо пойти посмотреть». Валя накинула халатик, сунула ноги в тапочки, пошла осторожно, едва касаясь пола. Из комнаты Марии, через щель внизу двери, пробивался свет. «Неужели всё еще занимается? – подумала она. Зажгла свет. – Шесть часов! Пора вставать!» Взялась за ручку, дверь певуче заскрипела.