Александр Дюдин - Сестры

– Живет начальство богато, сколько хочет, столько и возьмет денег. Позвонит в банк, кто откажет секретарю Горкома? Скажет: «Неси тыщу». И принесут. Попробуй, не принеси! Завтра же с работы снимут! Пост, сам понимаешь, денежный! – и щелкнул языком. Валя посмотрела на говорившего: небритый мужик с клеенчатой сумкой, набитой до отказа какими-то вещами.

– Да ну-у?! – с жадным любопытством протянул толстый лысый мужик с большим животом.

– Вот тебе и ну! У меня побрательник секретарем сельского райкома работает. Доподлинно знаю. Хлеб не едят, одну икру ложками хлебают. Сам видел.

«Боже мой, какие глупости болтают! И чем невероятнее, тем скорее верят! Ей хотелось вмешаться в разговор, сказать, что он говорит неправду, что партийные работники тоже на зарплате, и что совесть коммуниста должна быть самой чистой, иначе ему в партии не место! Это суровый закон действительности». Но она видела тупое лицо небритого мужика и понимала: его не пробьешь. И разговаривать с ним отпала охота.

Сегодня воскресенье. Серый пасмурный день в мелкой сетке осеннего дождя. У Вали варится бульон на обед, вкусно пахнет вареным мясом. Она ходила из комнаты в комнату, озабоченная, делала уборку. «Брюки у отца проносились, наклонится – расползутся. Купить новые не на что. Придется в кассе взаимопомощи перехватить. Хоть трудно, но постепенно рассчитаюсь».

Хлопнула входная дверь. Пришел Миша с туго набитым книгами портфелем, сел, не раздеваясь, и удрученно сказал:

– Если ты меня, мать, выгонишь сейчас, я там с голоду сдохну! – Валя посмотрела на него: он едва держался на ногах от худобы. Она давно заметила, что Миша тает, обеспокоенно спрашивала: не болен ли он. Но Миша был живой, веселый, ел с отменным аппетитом, и она успокаивалась: «Молодой, много бегает, устает! А то, что он голоден, ей и в голову не приходило, ведь они на эти деньги не голодали. Денег не хватало на одежду, но на питание достаточно. Валя стояла перед сыном и удивленно смотрела на него.

– Я уже год ем один раз в день, вечером, когда забегаю к вам. Ира на деньги, которые от вас приношу, покупает наряды. Дома хлеба кусочка нет, ни копейки не дает мне на питание!

– Как же ты позволяешь ей так вести себя?

– А что я сделаю? Вы дали семьдесят пять рублей, она пошла и купила лаковые туфли за шестьдесят. Говорю ей, что ослаб, ходить не могу. Она отвечает: «Иди к родителям, питайся там!» А мне несколько раз в день ходить неудобно: вы же пополам зарплату делите. У нее полные карманы шоколадных конфет, она может жить на конфетах, а мне борща с хлебом хочется. Не могу так больше жить!

– Не отдавай ей все деньги, оставляй себе на питание.

– Она требует все. А спрятать мне негде. Да и что это за жизнь, если на питание от жены деньги прятать! Это же не на водку!

Сын жаловался первый раз. Всегда бодрился, говорил, что живет хорошо. Валя видела, что он бодрился, но не знала в чем дело, и что-то не верилось сейчас в его объяснения.

– Ладно, раздевайся. Вечером сходите с отцом к Ире, поговорите. Для того чтобы решить, кто из вас прав, кто виноват, нужно выслушать обе стороны. А расходиться вам нельзя, у вас дочь растет. О ней подумать надо. Молоды еще, всё утрясется.

Сергей из Горкома пришел поздно, устало ел, хмурился, слушал жену. Молчал. Потом встал из-за стола, коротко сказал сыну: «Пошли!»

Конец октября, холодно, но снег таял днем. Дрожат колючие зигзаги света от фонарей в лужах. Светятся яркие витрины магазинов с полураздетыми манекенами, валяются на полу женские трусики, лифчики с красными ярлычками цен. Плотно, стремительно движется толпа по проспекту – торопятся домой. Дует холодный пронизывающий ветер с реки. Справа суровый желтый Иртыш гонит стылые воды с шугой, тонкими льдинками. Далеко видны зеленые, белые огоньки, словно игрушечных, последних смелых пароходиков.

Идут всю дорогу молча. «Одна неприятность за другой, – думает мрачно Сергей, – то жена фокусы выбрасывает, то сын! Если б уделяла больше внимания сыну, может быть, и не пришлось мне сейчас расхлебывать. Не тем себе голову забила. Говорил, что не получится из этой вертихвостки жены, так нет! «Первая любовь, потеряет, всю жизнь сожалеть будет, нас винить!» Сокровище какое! Досентиментальничалась! Вот тебе и первая любовь! Поиграли в нее и разбежались. Ума еще нет, а туда же! Хочу жениться!» Настроение паршивое. Не хотелось давать повода обывателям. Начнут злорадно смаковать, шептаться. Как же, для них сенсация: сын секретаря Горкома ушел от жены! Кто виноват? Отец! Им в голову не приходит, что начальство – обыкновенные люди, из той же плоти и крови, из таких же костей и жил, такое же живое сердце у них, как и у всех людей. И могут у них быть, как у каждого, неполадки в семье: горе с детьми и отчуждение жены. Чин, как бы он ни был высок, не избавляет от неприятностей, которые заставляют страдать в моменты времени, свободные от работы. И только куча дел, больших, ответственных, заслоняет на работе личное горе.