Джон Бойн - Лестница в небо

– Мне казалось, вы его вовсе не ценили?

– С чего это вы взяли?

– Из сотен критических замечаний, которые вы отпускали о его работе, пока были с ним знакомы.

– Ой нет, – произнес он, похоже придя в ужас от подобного обвинения. – Я в высшей степени восхищался Эрихом. Его романы будут помнить, думаю. А скандал утихнет. Стихи тоже будут жить.

– Он всегда говорил, что они непродуманны.

– В этом он ошибался. Но опять-таки – ошибался он во многом, верно?

Не успел ты ответить, как к нам подошла юная фестивальная помощница и сказала, что проводит Дэша на его встречу с читателями. Он осторожно встал, долго приспосабливая свое тело к вертикали и стараясь половчее ухватиться за трость, после чего глянул на нас сверху вниз и улыбнулся.

– Ну, позже, возможно, увидимся, Морис, – сказал он.

– Маловероятно, – ответил ты. – После моего выступления мы первым же поездом возвращаемся в Лондон.

– Может, оно и к лучшему, – сказал он, после чего, отворачиваясь, помахал в воздухе рукой. – До свиданья, мальчик мой. Рискну предположить, мы никогда больше не встретимся.

Я смотрела ему вслед, пока он уходил, и меня разрывало между смехом и смятением.

– Сварливая старая свинья, – пробормотал ты. – Некогда он был в меня влюблен.

– Правда? – спросила я.

– Такое бывает.

– Ну уж я-то, положим, знаю, – сказала я, улыбнувшись тебе. – Расстался ты с ним легко, я надеюсь?

– Это было так давно, что я уже и не помню. Ладно, который час уже? Пойдем побродим тут вокруг. Я бы в книжную лавку заглянул.

Я кивнула и двинулась за тобой наружу. Вскоре после этого Дэш Харди умер, так? Помню, как прочла об этом однажды утром за завтраком, и меня потрясло, что человек, совсем недавно сидевший со мной за одним столом, мог повеситься в собственной квартире на Манхэттене. Ты тоже прочел ту статью, но ничего о ней не сказал, хотя весь день, насколько мне помнится, был какой-то притихший.

Прошел месяц, и время показало, что Норидж – затея дельная. Мои начальные страхи насчет преподавания творческого письма рассеялись, поскольку студенты были, похоже, и уважительны, и прилежны. Только одна из них, польская девушка по имени Майя, давала мне поводы беспокоиться. Из-за сложностей с получением визы она приехала в студгородок поздно, пропустила первые две недели занятий, и казалось, ей трудно здесь освоиться. Она трудилась над романом, у которого была крайне причудливая предпосылка – Адольф Гитлер раскрывал преступления в Германии вскоре после Первой мировой войны, – и от любой критики ее работы впадала в ярость. Вместе с тем она почти никак не интересовалась творениями своих соучеников, поэтому я как-то раз отвела ее в сторонку и спросила, нельзя ли ей чем-то помочь, но ее, судя по всему, вопрос мой оскорбил, поэтому я быстро отступилась. Рассказала об этом тебе, и ты первым делом спросил, как у нее с английским.

– Говорит она идеально, – сказала тебе я. – С языком вообще никаких трудностей.

– Я спрашиваю только потому, что если ей не дается язык, то она, возможно, чувствует, что не способна участвовать в обсуждениях наравне со всеми.

– Нет, загвоздка не в этом, – сказала я. – Я не очень уверена, в чем именно, если честно. Похоже, она просто не выносит никого, включая меня. Не знаю из-за чего.

Мне хотелось и дальше обсуждать это с тобой, спросить у тебя совета, поскольку я подозревала, что с Майей меня могут ожидать неприятности, но ты как раз читал роман, который накануне осенью попал в короткий список Премии, и я замечала, что тебя он все больше и больше приводит в ярость. Роман был толстый, больше пятисот страниц, и я знала, что его автор, Даглас Шёрмен, свою первую книгу издал в том же году, когда у тебя вышли “Два немца”. Помню, ты мне говорил, как вам нравилось поначалу гастролировать вместе: два привлекательных молодых романиста, оба – с обеспеченным будущим, и литературный мир из кожи вон лез, чтобы приветить вас обоих. Но с тех пор Даглас выпустил еще четыре романа, каждый принимали лучше предыдущего, и его писательский статус значительно вырос, а вот ты, конечно, по-прежнему плескался на мелководье.

– Не знаю, почему ты не бросишь его читать, – сказала я. – Мазохизм какой-то.

– Потому что я никогда не бросаю романов, если уж начал их читать, – ответил ты. – У меня такое правило.

– А у меня нет, – сказала я, падая на диван и бросая взгляд на стопку студенческих рукописей, лежавшую на журнальном столике, но ни к одной из них я даже не потянулась. – Жизнь слишком коротка. С моей точки зрения, у автора есть сто страниц, и если они не удержат моего внимания, я двигаюсь дальше.