Джон Бойн - Лестница в небо

Ты чуть улыбнулся.

– Но вы не уверены? – осведомился ты. – Это могло оказаться что-то другое. Книжка могла быть “Убийством в Восточном экспрессе”, например? Или “Войной и миром”?

– Я почти уверен, что это были “Два немца”. Просто я не вполне могу вспомнить, о чем она, вот и все.

– Ну, она о двух немцах. Разгадка, видите ли, в названии.

– Да, конечно. Наверное, я хотел сказать, что не помню сюжета.

– Да и ничего, – сказал ты. – Там его все равно особо не наблюдалось.

– И сейчас вы работаете над второй книгой?

– Второй роман моего мужа был издан в 1991 году, – сказала я.

– Ой, извините, – произнес Гэрретт. – Должно быть, я его пропустил. Выходит, сейчас вы пишете свой третий роман?

Ты поглубже вдохнул носом, после чего выдохнул. Несколько мгновений у меня было такое чувство, будто весь ресторан рассыпался в прах.

– Боюсь, я никогда не распространяюсь о своей текущей работе, – произнес ты. – И мы с женой сейчас празднуем здесь годовщину нашей свадьбы, поэтому, быть может, вы были б настолько любезны, что прекратили бы извиняться за то, что мешаете нам, и просто шли нахер.

Я уставилась в стол. Перед мальчиком я извиниться не могла, поскольку это означало бы, что я на его стороне, а не на твоей. Но мне было за него обидно. Он слегка хохотнул, как будто все это замечательная шутка, но отошел без единого слова – вернулся за свой столик и к своему возможно-бойфренду.

– Вот надо было? – спросила я, переводя взгляд на тебя. – Я даже свое первое занятие здесь не провела, а ты уже настраиваешь против меня моих студентов.

– Манда заносчивая, – произнес ты, подзывая рукой официанта со счетом, и как только ты это сказал, я поняла, что ты намеренно не уточняешь, кого имеешь в виду, Гэрретта или меня.

Видишь ли, Морис, может, придумывать замыслы своих книг тебе и не удавалось, но никто не мог бы отрицать, что слово ты чувствуешь тонко.

Через три недели после начала семестра мне пришлось вспомнить инцидент, случившийся на первом году нашей совместной жизни. Катализатором воспоминания стал рассказ, сданный у меня на семинаре одним из студентов послабее, – подробно описанная встреча двух старых друзей через много лет после того, как разошлись их пути. Сам рассказ оказался не очень хорош, и в классе к нему отнеслись отрицательно. Гэрретт – тот мальчик, которого ты постарался унизить за нашим праздничным ужином, – был вопиюще резок в суждениях, что меня расстроило, поскольку я надеялась на то, что его робость может скрывать под собою определенную меру сочувствия, но на самом деле то просто была маскировка грубого честолюбия, которому суждено было проявить себя по ходу учебного года.

Однако речь не о том студенческом рассказе. Просто он напомнил мне о том, как мы отправились с тобой на литературный фестиваль в Уэльс, мы тогда уже несколько месяцев встречались. Не успела я оглянуться, как совершенно в тебя влюбилась, и возможность представить себя публике твоей подругой подстегнула мои надежды на то, что у нас будет не случайная связь, а нечто более долговременное. На литературных фестивалях я уже бывала, конечно, но всегда как читатель и никогда не оказывалась в тайных комнатах, где перед своими выходами на сцену собираются писатели и издатели. В ту пору я как раз набрасывала замыслы для своего первого романа и не понимала, стану ли когда-нибудь частью этого мира, поэтому переживала все ярко.

До твоего выступления еще оставалось какое-то время, и, пока мы сидели с бокалами вина, я заметила, как ты все время поглядываешь на двери, в которых каждые несколько минут появлялся какой-нибудь писатель. Некоторым ты махал, кого-то не замечал, а несколько подошли поздороваться, но тут я увидела, как глаза у тебя широко распахнулись, а лицо вытянулось, и ты подался вперед, потянулся к программе, лежавшей между нами на столике, и принялся листать ее до сегодняшнего распорядка.

– Блядь, – сказал ты, когда твой палец остановился на какой-то строчке.

– Что такое? – спросила я.

– Ничего.

– Ничего не может быть. У тебя такой вид, будто ты призрака увидел.

Очевидно, что-то было не так. Я огляделась и заметила пожилого мужчину, который пристально смотрел на нас – с таким лицом, каких раньше я и не видела. Казалось, в нем сочетались унижение, печаль и приятие – все сразу. Он приближался к нам медленно, опираясь на палку.

– Морис, – произнес он с сильным нью-йоркским выговором, дойдя до нашего столика. – Это же вы, правда?