Анастасия Разумова - Дрожащий мост

Обветшалый дом Ярослава стоял в переулке, упирающемся в старомодную пожарную каланчу. В теплую погоду здесь появлялись тонконогие старички с аккордеоном и танцевали прямо на улице. Я жил в безликой многоэтажке с окнами на такие же многоэтажки, расходящиеся четко по радиусам от массивного здания технологического института. В этом институте, по разумению моих родителей, меня ждала какая-нибудь кафедра попроще. Сто пятая с матерью занимали огромную, холодную комнату на последнем этаже модернового дома с круглыми окнами и стеклянным входным павильоном, похожим на кусок оплавившегося в кипятке рафинада. В каждой соте был свой порядок. В моей — люди всегда торопились, и объявления на столбах никто не читал. Поэтому Лилию я увидел, когда ее уже нельзя было узнать.

— Девчонку так и не нашли, — сказала Сто пятая во вздохом.

На кирпичной стене висела вылинявшая фотография, но еще можно было прочесть приметы: короткая стрижка, глаза синие, ушла из дому в светло-сером плаще, джинсах, свитере с надписью «Ямайка» (так вот что было написано на этом свитере).

— А я ее знаю.

Неужели она так и не позвонила родителям? Я, признаться, успел забыть Лилию, как и осенний костер, плетеные стулья, желто-багряные яблони. Как ее матушка вдруг запела от тихой радости. Все-таки это свинство — так поступить с матерью. Я осудил Лилию и тут же забыл о ней снова.

Ярослав слепил снежок, кинул в меня. Комок попал в лицо. Сто пятая расхохоталась. А я разозлился. Зачерпнул снег, скатал голыми руками, чтобы снаряд заледенел, окреп.

Мой противник уже был готов к нападению. Я никак не мог попасть в него, снежки летели мимо. Сам же оставался идеальной неповоротливой мишенью. Не сразу заметил, что они бомбардируют меня уже вдвоем.

Колыхнулась обида — острая, с ледяными краешками. А им было весело обстреливать меня снежками.

— Ну все, хватит! — сказал я и поднял руки.

Они успокоились, пошли вперед. Тогда я торопливо слепил самый крепкий снежок, как камень. Размахнулся и зарядил в Ярослава, целясь в беззащитную голую шею без шарфа. Шарф он отдал ей. Снежок попал в цель, ледяные осколки моей злости посыпались ему за шиворот.

— Отмщен? — спросил он снисходительно.

И они пошли дальше, не замечая меня. А я плелся сзади, третий лишний. Как она могла? После бабочек, после Концевой, после всего! Мне было скверно, руки покраснели и мерзли, а внутри горело огнем уязвленное самолюбие. «Напишите о том, что вас тревожит, пугает, что вы не любите, и сожгите в костре». А можно, я напишу только одно имя? Ярослав. Можно сжечь его сейчас? Вместе с его успехом, вместе с его превосходством?

Но он ведь мой друг… Единственный друг! К черту!

— Так ты пойдешь или нет? — спросила меня Сто пятая.

— А? — очнулся я.

— На каток! — повторила Сто пятая. — Идешь?

Я догадывался, что он и на коньках катается великолепно. С такими способностями к эквилибристике! Ненависть росла, будто снежный ком, которым он начал это уже не смешное сражение. Я не мог остановиться.

На катке нас застали скорые зимние сумерки, и тут же зажглись цветные огоньки. Очередь за коньками змеилась на несколько метров. В оконце проката маячила древняя бабулька с таким слабым слухом, что у каждого переспрашивала размер, словно боялась услышать неправильно.

— Давайте разделимся, — сказала Сто пятая. — Вы стойте за коньками, а я принесу всем горячий чай.

Хрупкий порядок очереди то и дело нарушали нахальные мальчишки с красными от мороза щеками, умудряясь втиснуться ближе к змеиной голове. Ярослав тяжело вздохнул.

— Жаль, что тебя никто не узнает, — вырвалось у меня. — Можно было бы сыграть на твоей актерской славе и пройти без очереди.

Он нахмурился.

— Ты опять пытаешься меня задеть?

— Это просто шутка…

— Несмешная.

— А снегом в лицо? Смешно?

Он посмотрел на меня внимательно:

— Ты что, обиделся из-за снежка? Мы же просто играли.

— С чего ты взял, что я обиделся?

— Я тебя уже спрашивал, что с тобой творится. И спрошу еще раз. Скажи мне честно, все-таки мы друзья.

Счастливчики на льду смеялись и взвизгивали. Влюбленные парочки кружились вдоль бортов, даже на открытом катке умудряясь уединиться, замкнуться в отдельный мирок, куда нет хода третьим лишним. Скоро так же будут кружиться Ярослав и Сто пятая, и для них будут крутиться пластинки. Интересно, хорошо ли катается она? Я-то — из рук вон…

— Знаешь, что я думаю, — сказал он нехотя. — Думаю, ты стал мне завидовать.