Анастасия Разумова - Дрожащий мост

Сначала это были только слова, но однажды они обратились в реальный страх. Лиза и вправду могла уйти. Выйти замуж или уехать куда-нибудь. Ей уже исполнилось восемнадцать. У нее был парень. Обыкновенный парень, толстогубый и длинноногий, как верблюд. Но моя ненависть день за днем лепила из него демона. Замирая от собственного коварства, я рассказывал Лизе, что видел его с другими девчонками или что он угрожал выбить мне зубы.

Мой мир рассыпался на куски. Я все чаще кричал на нее и обвинял во всех смертных грехах. Хотя вина моей сестры была лишь в том, что она хотела жить обычной жизнью восемнадцатилетней девчонки: с влюбленностями, друзьями, музыкой и танцами. Она устала быть челноком, бесконечно штопающим рваное пространство нашего дома: от матери к отцу, и ко мне, и снова от матери к отцу.

«Ты невозможен», — вздыхала Лиза.

В тот день я на нее наорал. Она уходила на вечеринку с большой компанией. Уже стояла в прихожей, подкрашивая губы, а кто-то из компании ждал внизу. На ней было красивое серебристое платье и черная лаковая курточка, и во всем этом она была похожа на девушку из журнала.

— Почему мне нельзя пойти вместе с тобой? — спрашивал я.

— Потому что тринадцатилетнему мальчику будет скучно с такими нудными стариками, как мы, — ответила Лиза.

— Ты все время уходишь, а я остаюсь один, — ныл я.

— Обещаю: завтра мы весь день проведем вместе. Придумай, куда ты хочешь пойти.

— Я не хочу завтра. Я хочу сегодня. Останься.

— Ну что за ребячество… Меня ждут.

Я разозлился. Она была такая красивая, честное слово. Кто угодно захотел бы на ней жениться и отнять ее у меня.

— Ужасное платье, — сказал я. — Ты выглядишь очень дурно!

Она подняла бровь, но ничего не ответила.

— Раздевайся! — приказал я.

И даже схватил ее за куртку. Она тоже начала злиться, стукнула меня ладошкой по лбу.

— Маленький тиран, отпусти меня!

— Ну и не возвращайся тогда! — заорал я.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты никогда больше не вернулась!

Если бы я мог представить, чем закончится этот день… Если бы я мог перенестись в этот день! Сколько раз в моей голове звучали жестокие, брошенные в сердцах слова, и я умирал от невозможности вымарать их хотя бы из собственной памяти. Я помнил ее взгляд, когда она уходила. Усталый и слегка укоризненный. Помнил, как ворвался к ней в комнату, разлил на пол ее духи, изломал помады. На тебе! Вот так!

К полуночи она не вернулась. Не вернулась и наутро. Наш дом нестерпимо пах ее духами. Тогда родители забеспокоились.

Сначала я думал, что Лиза мстит мне. Нарочно спряталась у какой-нибудь подруги или своего парня, чтобы меня проучить. Но все подруги и губастый парень, похожий на верблюда, были опрошены. Они звонили нам каждый час: не появилась? Как же так? На третий день лица родителей вдруг стали такими беспомощными, что я испугался.

А потом случилась небывалая ночная гроза, редкая для апреля. Земная твердь забилась в лихорадке. Люди бросали машины или ехали вслепую. Деревья валились на линии электропередач, и целые кварталы жгли свечи. Все это обсуждали в утренних новостях. Мать смотрела новости. Я застыл: она плакала.

— Мам, — сказал я, — это же просто гроза.

В Лизиной комнате засыхала лужа духов, и на кровати, усыпанной пеплом раскрошенной пудры, валялись жалкие останки дешевых девичьих помад. Когда ее нашли на Концевой, в доме все еще пахло духами.

Да что там, до сих пор пахнет.

Не знаю, поняла ли Сто пятая, как я любил свою сестру — единственного на земле человека, отвечавшего мне взаимностью. Мы стояли на Концевой, и на щеках наших замерзали слезы. Сто пятая нашла мою руку. А потом мы обнялись, и губы мне щекотал мех на ее куртке.

В тепле автобуса, слегка разомлев, она прошептала:

— Смотри!

Перед нами села молодая женщина в курчавой вязаной шапке. На шее, прямо под шапкой, темнела аккуратная маленькая бабочка. Мы со Сто пятой переглянулись заговорщицки. На мехе дрожали искристые капельки, глаза у нее были темно-зеленые и нежные. Я не мог не думать о ней, словно попал в западню. Когда Ярослав вернулся, западня захлопнулась.

Сто пятая тоже оказалась сдвинутой на спорте. Как лег настоящий снег, они оба словно с ума сошли: поедем кататься с гор — и точка. Не мог же я отпустить их вдвоем. Теперь, после бабочек, после Концевой, после того как мех на ее куртке щекотал мне губы, — не мог. В электричке нам хватило бы скамьи на троих, если бы Сто пятая не поставила у окна свой огромный красный рюкзак. Пришлось мне плюхнуться через проход от них. Рядом устроилась необъятная тетка, тут же выловила из просторного кармана шоколад в золотистой обертке и захрустела. Я сдвинулся к окну. Смотрел на них украдкой: что они делают. Ярослав безоблачно улыбался, она опустила голову на его плечо и что-то говорила. Тетка решила, что я пялюсь на ее шоколад, спросила: