Хэрриет Эванс - Лето бабочек

– Со мной все хорошо, – сказал он, весело улыбаясь.

Я посмотрела, как он спустился в кухню, желая, чтобы он остался со мной. Как верный друг. Потом повернулась, закрыв за собой дверь.

Мы никогда не пользовались гостиной. Это длинное узкое помещение, состоящее из двух соединенных залов, заставленное толстыми и старыми книгами, с CD-проигрывателем – и там еще стоит шкафчик со стеклянными дверцами, а на стенах висит несколько картин. Это красивая комната. Идеальная для тихих поминок или легкой вечеринки с хересом. Или, как выяснилось, для первого воссоединения семьи после того, как ваш отец вернулся с того света.

Папа вопросительно глядел по сторонам, как будто не понимая, в какую кроличью нору он свалился. Он поднял китайскую чашу, которую Малк купил маме в польской керамической лавке на Эссекс-роуд, потому что ей нравятся такие вещи, изучил ее и поставил обратно, без внимания.

– Итак – вы заняли и первый этаж? – спросил он маму. – Квартира старого Веллума, если не ошибаюсь? ВВС? Или он был моряком?

Она смотрела на него, сложив руки на груди, прислонившись к шкафу, и я подумала, что в сумрачном свете она выглядит намного моложе, а ее глаза намного больше.

– Мы занимаем весь дом.

– Весь дом? Чудесно. – Он скользнул взглядом по ней, потом по Малку. – Вот так трюк. Я полагаю… боже… вы удачно вложились.

Это было странно слышать, но я почувствовала, что мы втроем стали ближе, почти ничего не зная об этом незнакомце. Он действительно незнакомец, поймала я себя на мысли. С самого детства я мечтала о встрече с этим человеком и ничего про него не знаю. Мама врала мне. Всю мою жизнь она врала, и не насчет чего-то мелкого. Насчет этого .

– Ты можешь получить свою часть денег за дом, Джордж. Ты за этим пришел? Послушай, чего ты хочешь? – сказала мама, выходя из себя. – Ты мог бы мне написать, я дала бы тебе развод. Ты никогда не говорил об этом напрямую в своих непонятных письмах. Зачем ты пришел?

Занавески были не задернуты, и казалось, что тьма снаружи высасывает из комнаты слабый свет.

– У меня другие дела. – Папа положил руки в карманы, слегка улыбаясь. – Кое-что насчет Кипсейка, и я… я должен был вернуться. Если быть честным, еще я хотел посмотреть на вас обеих. Посмотреть, как у вас дела, увидеть свою дочь… – Он замолчал, посмотрев на меня. – Я же говорю, ты очень на нее похожа. Это жутко. Как-то тревожно.

Под его взглядом я нервно заерзала. Я увидела, как Малк поднял брови: что тут такого тревожного – что Нина похожа на бабушку? Серьезно ?

– Думаю, каждый видит то, что он хочет, не так ли? – коротко сказала мама. Она прокашлялась. – Для меня она похожа на мою маму.

– Конечно. Но правда, она очень похожа на Тедди. В Кипсейке есть портрет… – Он остановился. – Прости. Ничего.

Наступило молчание, тяжелое в этом слабом свете.

– Что ж, и ты подумал, что раз уж надо вернуться, то сейчас самое подходящее время? – спросила мама, как будто ей и правда было интересно.

Я увидела, что он не понял ее тона. Он покачался из стороны в сторону. «Да. Я подумал, что пора».

– Аааа, – ответила она. – Понятно.

Потом мама прошла мимо него, остановилась у камина и ударила его. Не отвесила пощечину, а сильно ударила его в ребра, в бок. Он согнулся пополам, с булькающим кашлем, а она встала рядом, нагнулась к нему и тяжело задышала.

– Подлец, – зашептала она низким голосом. – Ты кусок дерьма. Ты бросил меня, ты сделал все, чтобы разрушить мою жизнь и жизнь дочери – за что, я никак не могу понять, – ты разбил мне сердце, ты врал, и врал, и врал, и вот ты появляешься тут, как будто мы с тобой друзья, которые познакомились в отпуске, и ты решил, что было бы здорово заскочить, раз уж ты в городе!

Она снова его ударила, и ее рот скривился словно от детской агрессии, что было одновременно смешно и ужасно.

Он вскрикнул, наполовину от злости, наполовину от боли.

– Этот за Нину, – сказала мама, и я посмотрела на нее, увидев раздутые ноздри, пылающие щеки, сверкающие глаза. – А первый за меня.

Отец зарычал, сползая по каминной доске, и Малк шагнул вперед, взяв маму за руку и что-то бормоча.

– Все хорошо, – сказала она ему. – Все хорошо. Я больше не буду его бить.

– Ударь меня еще раз, и я вызову полицию, Дилайла. Я подам на тебя в суд, – сказал Джордж Парр тихо и улыбнулся ей, не по-доброму, а как будто подтверждая свои слова. – Ты не изменилась. Правда? Это радует. Радует, что я принял верное решение. Ты… Боже, – он встал, отряхнувшись, – как вы тут убого все переделали.