Хэрриет Эванс - Лето бабочек

– Ты не мог просто притвориться, что ищешь новый ковер в гостиную?

– Тогда я не смог ничего придумать. Я очень растерялся, – говорил он непреклонно, и мы с мамой закатывали глаза.

Наконец, когда мама расплатилась за свою крафтовую циновку, она повернулась к Малку и сказала:

– Я собираюсь пойти куда-нибудь выпить. – Она показала «Нью Роуз Паб» напротив. – Что за черт – ты идешь со мной или нет?

– Иду, – ответил Малк. – Только дай мне… – и он посмотрел вниз на образцы ковров.

– Ты что-то хочешь купить? – спросила она его.

И Малк покачал головой, улыбаясь.

– Мне не нужны ковры. Мне вообще ничего не нужно! Я иду с тобой выпить!

Он переехал к нам год спустя, и в тот день мы устроили ему вечеринку, мы втроем и миссис Полл, в саду, даже повесили кое-какие украшения. Мне разрешили выпить малюсенький бокал шампанского. Мама купила кексы у Маркс & Спенсер, и это был очень значительный жест. Еще она купила себе новое ожерелье, и весь вечер она улыбалась, улыбалась во весь рот, так что даже было видно все зубы. Она ни разу не прикоснулась к Малку – она не любила показуху. Но она просто не могла перестать ему улыбаться.

И потом, через пару месяцев после переезда Малка, миссис Полл поехала в Лайм, в свои долгожданные каникулы. Мы с ней походили по магазинам, и она даже купила себе новое платье – джинсовое стеганое платье, очень практичное – и крепкие туфли на пробковых каблуках. В том городе у нее была школьная подруга, у которой она собиралась остановиться. Я все никак не могла с ней распрощаться, и потом мама, Малк и я махали ей, когда ее увозило такси, думая, как мы будем тут втроем дома, совсем одни. Надо сказать, что хоть я и старалась показать всем, что я уже взрослая и что мне больше не так уж нужна миссис Полл, я все равно ее очень ждала.

Но она не вернулась.

Мы долго не могли прийти в себя после смерти миссис Полл. И все же в своем завещании она просила нас продолжать жить обычной жизнью. «Будьте семьей». Так она сказала. И это оказалось легче, чем я думала, привыкая к нам троим: мне, маме и своему отчиму. Ведь нет большей радости, чем радость от того, что два человека нашли друг друга и сделали друг друга счастливыми, и тогда, и теперь. Маме и Малку замечательно вместе – как она обожает его, благоговеет перед ним, как смотрит на него с восхищением – моя колкая, пассивная, отсутствующая мама! Ради него она научилась готовить: кто бы мог подумать, что после стольких лет жареной картошки и рыбных палочек она окажется таким отличным поваром? Она даже ездила с ним в Шотландию на рыбалку. И как он восхищается землей, по которой она прошла, его глаза, когда он смотрит на ее золотые волосы, когда она издевается над ним, то, как он бубнит и весело говорит сам с собой, когда складывает постиранные вещи, загружает стиральную машину, занимается всеми этими рутинными делами, чтобы она ничего не делала по дому, только писала и готовила. Она устраивает беспорядок – он его убирает.

Мой брак развалился, потому что я думала, что страсть, какая была у моих мамы с папой, это самое важное. Я ошибалась. Все дело в обожании, и последние десять лет это происходило прямо у меня перед носом. Они обожали друг друга. Они не могли поверить, что нашли друг друга. Он сделал ее счастливой: наконец.

Только один раз мы думали, что всему пришел конец. На мой четырнадцатый день рождения, когда прошлое, казалось, совсем сходило на нет – смерть миссис Полл, мы, жившие одни в целом большом доме, перемены с приходом Малка, – у моей мамы случился рецидив. Мы называем его, если вообще о нем разговариваем, что редко, нервный срыв. Но я не уверена, что случился именно он. Не знаю, что это было, но в тот день что-то изменилось.

Мы были на пути в «Пиццу Экспресс» недалеко от Британского музея. Сначала мы хотели посмотреть на артефакты египетского некрополя, а уж потом пойти поесть пиццы. Это было мое видение идеального дня рождения, понимаете: никаких мерзких девчонок, никаких надоедливых парней, никаких тупых вопросов; только я, мама, Малк и несколько Птолемеев. Она подарили мне велосипед, и Малк напек блинчиков, а мама написала для меня стихотворение, которое прочитала за завтраком, про девочку по имени Нина.

Стихотворение мне не очень понравилось. (И, как заметил Малк шепотом, когда мама ушла за молоком, «телеграмма» – неверный в таком случае документ. Чтобы вернуть гиену в Аргентину, надо было бы получить судебное предписание. Это я тебе говорю, шептал Малк, пока ее нет.)