Дженнифер Иган - Манхэттен-Бич [litres]

– Знаешь, Декстер, что мне от тебя нужно? – начал мистер К., когда Декстер пришел к нему в первый раз. – Мне нужно, чтобы ты был сам себе хозяин. Сам себе хозяин. – Горячими тяжелыми ладонями он обхватил щеки Декстера, покрытые, точно персик, юношеским пушком, и заглянул в его влюбленные глаза. – Сам себе хозяин, понял?

Декстер понял и поверил его словам. Только теперь, зная код, состоящий из повторов и слов, которые надо толковать в обратном смысле, он безошибочно понимает, что на самом деле имел в виду мистер К.

Он же старик, подумал Декстер, вспомнив, как тяжко дышал босс, прощаясь с ним днем на крыльце. Он не вечен. И вновь ощутил ожог отцовской оплеухи и резь в глазах от подступивших слез.

Причина, по которой лейтенант Аксел снова вызвал Анну, выяснилась в первое же утро, когда на баржу явились тридцать пять добровольцев, желавших учиться водолазному делу. Лейтенант с ходу перешел на повышенный тон:

– Водолазный костюм весит двести фунтов. Плюс шлем – еще тридцать шесть. Оба бота – тридцать пять. А теперь, пока вы еще не успели прийти в ужас от того, что вам предстоит таскать на себе такую тяжесть, хочу вам сообщить, что эта девушка – вон она стоит, ростом довольно высокая, но на танк “шерман” все же не тянет, как и большинство лиц женского пола, которых вы видите на верфи, – так вот, она не только без скулежа надела весь водолазный костюм и без скулежа походила в нем, но еще и сумела в трехпалых рукавицах развязать на тросе беседочный узел. Сколько среди вас, господа, найдется парней, которые хотя бы завяжут булинь на тросе?

Поднялись две руки. Остальные добровольцы опасливо поглядывали на Анну. Она почувствовала, что краснеет – от смущения, конечно, но еще и от незаслуженных похвал. Она понятия не имела, как называется узел, который она развязала, и тем более – как его завязать. К тому же никто из добровольцев, явно знакомых с физическим трудом, не испугался, услышав, что предстоит взвалить на себя двести фунтов. Лейтенант Аксел был из тех людей, которым нравится конфузить других; своим иссохшим безбородым лицом он напоминал ребенка с садистскими наклонностями. В этот день он успешно обратил общее внимание на тучность Делбанко и хилость Грира, на астму Хаммерстайна, “четырехглазке” Маджорне, плоскостопие Карецкого, хромоту Фантано, на неумение Макбрайда сохранять равновесие, на метеоризм Хогана и далее по списку. Почти все эти мужчины не годились для военной службы по возрасту, но с точки зрения лейтенанта Аксела, который до выхода в отставку дослужился до звания старшего водолаза военно-морских сил, всех их можно было скопом внести в категорию негодных к службе на флоте. А лучший способ задеть мужчин за живое – это публично усомниться, что они не справятся с тем, с чем прекрасно справилась девушка.

Всем, кроме Анны, предстояло надеть скафандр. Каждого опекали два опытных помощника; в свое время у Анны такими помощниками были Кац и Грир. Лейтенант Аксел взобрался на скамью и во все горло выкрикивал команды в пелену снега перед корпусом номер 569. Стоя сзади механика Олмстеда, Анна помогала ему напялить водолазный костюмом третьего размера; ей казалось, что стянуть рукава на широченных запястьях механика не удастся, а ведь надо еще и пряжки застегнуть. Когда Анна наконец справилась с одной манжетой, Олмстед издал торжествующий рев облегчения и лукаво покосился на остальных. Анна даже не подняла головы, делая вид, что целиком поглощена делом; второй помощник Олмстеда, светловолосый мужчина с унылым лицом диспептика, был действительно поглощен делом. Вдвоем они затянули на Олмстеде пояс и застегнули пряжку. Тот стоял и ждал, когда ему “подтянут подпругу”.

– Туже, милаша, – ласково прогудел он, когда Анна пропустила ему между ног ремень; второй помощник подхватил его, чтобы пристегнуть к поясу спереди. – Дерни-ка хорошенько еще разок. Ууух! Молодец, милаша. Во-во, еще чуточку… ох…

– Еще раз назовешь меня “милашей”, приятель, – ровным бесстрастным голосом сказал помощник, стоявший спереди Олмстеда, – получишь в рыло.

– Да это ж не тебе! А ей! – рявкнул оскорбленный в лучших чувствах Олмстед.

– Затягивала-то не она.

Прищуренные глаза помощника отливали металлом – ни дать ни взять рыболовные крючки. На Анну он и не взглянул.

Олмстед молча сплюнул на пирс. Когда Анна и второй помощник подняли огромный шлем, чтобы надеть его на голову Олмстеда, тот сказал: