Дженнифер Иган - Манхэттен-Бич [litres]

Он поставил машину и поднялся на дощатый пляжный настил; на нем ни души. Ближе к воде шагал караул береговой охраны. Мутно-коричневые волны залива Лоэр-Бей, толкаясь, набегали на присыпанный снегом песок. Декстеру вспомнился отец – человек, обожавший стряпать и подавать на стол. Декстер глубоко почитал его примерно до смерти матери – ему как раз исполнилось четырнадцать лет. И тогда его пиетет как рукой сняло – возник другой, карикатурный образ подобострастного холуя. Отделаться от него Декстер так и не смог.

Он ни слова не сказал отцу о своем первом посещении желтого домика мистера К., но воспоминание это угнездилось где-то в самом нутре, точно змея, которая с наслаждением свивает и развивает свои кольца. Несколько месяцев спустя отец проведал о том визите и за ухо поволок Декстера в свою контору, хотя тот, в свои шестнадцать лет, был куда крупнее родителя. Он свирепо уставился на сына, ноздри его раздувались.

– Ничего я так не боялся в божьем мире, как этого, – прошипел он.

– Больше, чем смерти мамы? – с вызовом спросил Декстер, извиваясь и топоча ногами в новых жестких гетрах, на которые он не пожалел денег.

– Больше.

– Больше, чем разорения?

– Больше. Возьмешь у этого человека деньги – и ты по гроб жизни его раб.

– По-моему, взять у него деньги лучше, чем отдать свои.

В другой ситуации за такое явное неуважение Декстер схлопотал бы затрещину, но отец лишь склонился к нему и напряженным голосом сказал:

– Ты пока еще несовершеннолетний. Если сейчас отдалишься от него, он тебя отпустит.

– Отдалиться?! Еще чего!

– Да, немедленно. И так, чтобы комар носу не подточил. Вали все на меня.

Декстер видел, что отец напуган: он за него боится. И, повинуясь подсознательному желанию успокоить отца, сказал:

– Папа, мистер К. уже старик. Не вечный же он.

Отец залепил ему такую затрещину, что у Декстера слезы брызнули из глаз; так под лошадиными зубами из яблока брызжет сок.

– Ждешь, что я скажу: “не надо так говорить”? – еле слышно прошипел отец. – Нет, скажу другое. Не смей даже думать так Не то он догадается. И нюхом тебя отыщет.

– Ты, папа, его не знаешь, – у Декстера дрогнул голос.

– Мистер К. тут живет давно. На моих глазах люди исчезали, будто их никогда и не было. Чуть ли не каждый день. Думаешь, я шучу? Думаешь, это просто старикан, который помогает жене закатывать свежие фрукты? Ха!

– Ты же с ним не знаком.

– Чуть ли не каждый день исчезали. И никто никогда даже их имен не произносит. Как будто они – не божьи дети.

– Может, тебе самому лучше поостеречься.

– Я у него денег не беру.

– Он может догадаться, что у тебя науме.

– Да я ему в лицо все скажу.

– Тогда, папа, ты сам невзначай пропадешь. Такая мысль тебе в голову не приходила?

Дестеру хотелось, чтобы отец прочувствовал масштаб могущества мистера К. – и свою ничтожность по сравнению с ним. Но страх у отца уже улетучился, осталось лишь отвращение:

– Убирайся.

Декстер вышел из ресторана и в определенном смысле больше не вернулся, хотя, разумеется, порой туда забегал. Он начал работать на мистера К. в эпоху, ставшую легендарной благодаря конгрессмену Эндрю Волстеду [32] Эндрю Волстед (1860–1947) – член Палаты представителей от Миннесоты (1903–1923), один из самых активных авторов сухого закона. от Миннесоты и иже с ним. Эти законодатели свято верили, что спиртное несет погибель Соединенным Штатам. Когда сухой закон был принят, Декстеру только-только исполнилось девятнадцать, и ему безумно нравилось поплевывать на новый закон. Он обожал ездить в отличных автомобилях по проселочным дорогам и мог догнать любого. На худой конец кругом были рощи и леса, а бегал Декстер прекрасно. Плюхнется, бывало, возле ручья: за журчанием воды не слышно, как он пыхтит, стараясь отдышаться; вокруг пахнет мхом, сосной и ясенем, над головой беспорядочно разбросаны созвездия – красота и восторг ни с чем не сравнимые.

Декстер вернулся к машине, проехал несколько кварталов на север и остановился на углу Мермейд-авеню и Западной Девятнадцатой улицы. В тридцать четвертом году ресторан закрылся. Декстер мог бы его спасти, но отец согласился взять лишь сумму, которую он платил полиции за покровительство.

Когда ему стукнуло пятьдесят восемь, банк забрал у него ресторан. Вскоре отец заболел раком, хотя до этого Декстер в жизни не слышал, чтобы он хотя бы кашлянул.

Давненько он не останавливал машину на этом углу, но все здесь выглядит до жути знакомым: обвисшие шторы и покрытый слоем пыли бар; изнутри от оконного стекла отлепляются золотые буквы их труднопроизносимой фамилии. Один-единственный столик перевернут вверх ножками. Похоже, именно на этот столик Декстер подавал знаменитое отцовское “пескаторе”, а когда разливал по бокалам вино, через руку всегда была перекинута белоснежная льняная накрахмаленная салфетка. Открывшаяся ему, но невидимая другим картина взволновала его; рядом с этой сетью кодов и контактов будничный мир съеживается и исчезает. Раньше ему порой чудилось, будто он и впрямь слышит , как в обыденной жизни беззвучно пульсирует – подобно ультразвуковому собачьему свистку – власть мистера К. Ничто не могло остановить Декстера, он как заколдованный шел на свист.