Дженнифер Иган - Манхэттен-Бич [litres]

Матери тоже очень хотелось поговорить с дочкой о чем-то важном; именно поэтому она попрощалась с Перл и Брианн еще накануне вечером и поехала на вокзал только с Анной.

– Мне тошно думать, что ты затоскуешь тут в одиночестве, – уже на платформе пробормотала она.

– Не затоскую, – сказала Анна.

Ей трудно было себе представить, что она может тосковать в одиночестве, она – человек самодостаточный.

– Я буду писать тебе каждый день. И первое письмо отправлю завтра, из Чикаго.

– Хорошо, мама.

– Звони в любое время. Я оставила тебе полную коробку мелочи. На ферме телефон в главном доме, но если я вдруг отлучусь, кто-нибудь позвонит в колокольчик.

– Я помню.

Все это было ни к чему, но Агнес не могла остановиться:

– Миссис Муччароне охотно согласилась стряпать для тебя. За эту неделю я ей уже заплатила. Завтра по дороге домой загляни к ней и забери еду.

– Хорошо, мама.

– А утром верни посуду.

– Само собой.

– Не забывай отдавать ей продуктовые карточки.

– Конечно, не забуду.

– А Лидию будешь навещать?

– Каждое воскресенье.

Раздался свисток к отправлению. Агнес чувствовала, что дочь с нетерпением ждет, когда она наконец уедет. Ей захотелось приникнуть к Анне, будто, если она обнимет ее и прижмет к себе, в дочке проснется потребность в таких объятиях. Она крепко обхватила Анну, надеясь пробудить глубоко скрытые в душе дочери запасы нежности. На миг ей помстилось, что она обнимает мускулистые плечи не Анны, а Эдди. Это было прощальное объятие со всей ее прошлой жизнью: с мужем, дочерью, с хрупкой младшей дочкой, которую она любила больше всех. Агнес вошла в спальный вагон второго класса и помахала Анне из окна. Поезд тронулся, в воздух взлетела стая трепещущих рук. И тут Агнес осенило: это же та самая станция – а может быть, даже та самая платформа, – на которую она приехала семнадцатилетней девочкой в поисках счастья. “Вот и конец повести! ” – думала она и махала, махала.

Поезд круто свернул за угол, и руки разом опустились, словно кто-то обрезал шнур, державший их в воздухе. Провожающие быстро разошлись, и платформу заполнили другие путешественники, для которых уже подали поезд, но по другую сторону платформы, и новая толпа близких людей набежала их провожать. Анна стояла как вкопанная и смотрела на опустевшую колею. Потом поднялась в вестибюль, уступая дорогу торопившимся к поезду солдатам и их родственникам. И тут до нее стало доходить: ей уже некуда торопиться. Непривычное ощущение. Всего несколько минут назад она, как эти вот люди, торопливо бежала по ступенькам, а теперь ей незачем спешить или даже просто куда-то идти. Это странное чувство усилилось, когда Анна опять вышла на Седьмую авеню. Уже вечерело; она стояла и не могла решить, куда ей двинуться, налево или направо. В жилые кварталы или в центр? Деньги у нее с собой есть; она может пойти, куда вздумается. Как она жаждала освободиться от постоянной заботы о матери! И вот она, вожделенная свобода – эта внезапная расслабленность; она напоминает те мгновенно упавшие руки провожающих, едва поезд свернул в сторону.

Анна решила сходить в кино и зашагала на север, в сторону Сорок второй улицы. В кинотеатре “Новый Амстердам” шла “Тень сомнения”. Фильм начался десять минут назад – пустяки; зато она может посидеть в том самом зале, и даже, быть может, на том самом месте, с которого она, еще малышка, любовалась танцующей матерью. Анне уже расхотелось смотреть страшное кино. Ей захотелось так же пылать от внутреннего жара, как чуть ли не все на Сорок второй улице: и группки хохочущих матросов, и девушки с красиво заколотыми, надушенными волосами, и пожилые пары, и дамы в мехах – все куда-то торопились в вечернем полумраке. Анна вглядывалась в их лица. Откуда они знают, куда им надо идти?

Она решила двинуться к дому. По дороге к метро на Шестой авеню она миновала блошиный цирк, ларек, торговавший китайской лапшой с говядиной и курицей, рекламу лекции на тему: “Что убило Рудольфа Валентино”. Вскоре она стала замечать у подъездов и под навесами витрин праздно стоящие одинокие фигуры, спешить им было явно некуда. На углу Шестой авеню она заглянула в зеркальное окно ресторана “Гранте”: в зале кое-где сидели в одиночестве солдаты, матросы и даже одна-две девушки. Некоторое время Анна наблюдала за ними через окно, а позади нее продавцы газет зазывно выкрикивали заголовки вечерних газет: “Триполи пал!”, “Русские наступают на Ростов!”, “Нацисты признают, что Рейх под угрозой!” Эти выкрики сгодились бы как подписи под фотографиями одиноких едоков. Война ослабила связи между людьми. Сидящие порознь посетители свободны от всяких связей. Анна почувствовала, что в этом тускло освещенном городе она легко может юркнуть в щелку и исчезнуть. Эта мысль подействовала на нее физически, как будто некое подводное течение незаметно засасывало ее вглубь. Анна испугалась и поспешила к метро.