Ноэль Наварро - Современная кубинская повесть

Ты снова чихаешь, а от кашля уже все внутри болит; видимо, у тебя поднялась температура, потому что лицо пылает и губы совсем пересохли. Надо сделать над собой усилие, встать и пройтись немножко, иначе ты окончательно расклеишься и станешь обузой для взвода. Ты не позволишь гриппу одолеть себя и не допустишь, чтобы Тибурон отослал тебя в лазарет — «только чахоточных мне здесь не хватало!» — лишив тем самым возможности защищать родную землю. Нет, ты никому не уступишь этого права, какими бы ничтожными ни казались твои силы в сравнении с мощью ракет, способных в считанные часы, а может и минуты, уничтожить столько народа, сколько погибло во всех войнах. Отозвав в сторонку Майито, ты просишь добыть для тебя парочку таблеток аспирина. «Попроси у санитара, только не говори, что у меня температура, скажи, голова болит», — наставляешь ты его, и вот он уже направляется к «джипу», где Тибурон распекает шофера, уснувшего за баранкой. Ты возвращаешься на свое место и прислушиваешься к тому, что говорит Серхио Интеллектуал, углубившийся в психологические аспекты применения бомбы, которая «с субъективной точки зрения уже взорвана, — изрекает он, — поскольку мы совершенно точно знаем, что́ именно произойдет и в каких масштабах, как бы заглядывая в будущее, описанное, рассчитанное и вычисленное свихнувшимися компьютерами. Угроза применения бомбы преступна уже потому, что давит на сознание миллионов людей, в том числе и на нас, порождая неуверенность и страх — эту естественную реакцию человека перед лицом опасности, — вынуждающий меня курить одну сигарету за другой, словно я ненормальный; вы только не смейтесь: у меня могут дрожать коленки, но сердце не дрогнет — оно из стали».

Тебе приходит в голову, что страх постоянно гнездится в каком-нибудь уголке сознания, он словно чудовище, притаившееся до поры до времени в засаде, с которым человек сражается всю жизнь, и в этих поединках, незаметных постороннему глазу, проверяет главное — самого себя. Ты тоже прошел через мучительные страхи детства, казавшиеся тогда непреодолимыми, через тревоги и волнения неопытного юнца, через колебания и сомнения, которые до сих пор гложут душу, заставляя задуматься о том, кто же все-таки ты: человек или ничтожный червь. Достаточно вспомнить, какой ужас охватывал тебя в детстве по ночам, когда под окном начинала выть собака, а ты думал, это злая ведьма пришла за тобой и в наказание за то, что ты не слушался старших, унесет тебя за тридевять земель в свой заколдованный лес. Ты замирал в box-spring [179] Детская кровать (англ.) . , стараясь не выдать себя, и когда через некоторое время с опаской открывал глаза, тебе казалось, что ты различаешь длинную тень за шкафом и явственно слышишь замогильный голос в свисте ветра, врывавшегося в окно сквозь сломанные створки жалюзи. Вспышка молнии на короткий миг освещала пустую комнату, стол на гнутых ножках, игрушечную пожарную машину на пестрых плитках пола, а затем раздавался мощный раскат грома, звучавший как приказ о твоем пленении. Ни жив ни мертв от страха, ты торопился прочесть «Salve» [180] «Радуйся» (лат.) — католическая молитва. , моля пресвятую деву о защите, и вдруг слышал в наступившей тишине сдавленный мамин смешок, обрывки фразы, произнесенной папой, прерывистое дыхание, скрип кровати, какую-то возню, вздохи, переходящие в стон. Потом все стихало, и воцарялась полная тишина, наводившая на мысль о том, что случилось несчастье и твои родители внезапно умерли, едва успев обнять друг друга — в щелку двери ты видел их неподвижные тела — и оставив тебя один на один с призраками, притаившимися за занавеской. Ты помнишь, каким потрясением стала для тебя агония деда: грудь его судорожно вздымалась, в горле клокотало, голубые глаза, казалось, вылезут из орбит. Собрав остаток сил, он попросил зажечь свет, чтобы взглянуть на всех в последний раз и вспомнить свою жизнь, цветущую молодость, женщину с большими и грустными миндалевидными глазами, от которой осталась лишь пожелтевшая фотография; корабль, на котором он пересек океан: буря и качка, огромные звезды и силуэт кита на горизонте; детство в Севилье и лодку с синими веслами, что покачивалась на волнах Гуадалкивира; свою мать, святую из святых, гасящую свечи, потому что уже поздно, — «я ухожу, простите меня… Бога нет!»

Перед тобой всплывает лицо батистовского сержанта; он подошел к вашей компании в сопровождении полицейских и грозно спросил, кто вы такие и что делаете ночью в парке, когда все добрые люди уже давно спят и не ищут неприятностей на свою голову. Сержант приказал вам построиться в шеренгу и положить руки на затылок. «Сдается мне, что вы из тех субчиков, кто подкладывает бомбы и распространяет листовки против правительства. Ну-ка обыщите их хорошенько, а то они, не дай бог, вытащат бомбы и перепугают нас не на шутку». И тут тебе стало страшно, по-настоящему страшно. К горлу подступил комок, сердце бешено забилось, и ты никак не мог унять его, уверенный, что тебя ожидают пытки, а может быть, и смерть от рук палачей, которые, по всей вероятности, наглотались наркотиков и теперь, чтобы запугать вас, громко похваляются недавними подвигами. Ты не принадлежал к «Движению 26 июля» и не собирался участвовать в борьбе против Батисты, хотя симпатизировал сражавшимся в горах повстанцам и время от времени покупал у Чучо Кортины боны «За свободу Кубы» или, не без опаски, распространял листовки, которые он собственноручно печатал в типографии, где работал уборщиком. По правде говоря, ты и сам до конца не знаешь, чем объяснялась твоя позиция. Возможно, в глубине души ты просто трусил, хотя пытался убедить себя, будто поступаешь так потому, что хочешь закончить учебу, жалеешь своих стариков и вообще не веришь в успех этого дела, в возможность радикальных перемен в стране, где так сильна власть богачей и американцев. И вот теперь тебе все равно предстояло пополнить список жертв, стать очередным трупом, выброшенным на каком-нибудь шоссе. У тебя вспотели ладони, пока ты называл свое имя и адрес, умоляя проверить и убедиться, что ты ни в чем таком не замешан, хотя в душе испытывал стыд, гнев, возмущение произволом и силился перебороть страх. Все окончилось благополучно благодаря присутствию среди вас Виктора Виктореро, который возвращался из кино и остановился поболтать с «членами клуба полуночников». Его отец был капитаном секретной службы — «вы можете позвонить ему, он сейчас в управлении», — и поэтому сержант ограничился несколькими затрещинами и угрозами поговорить с вами иначе, если он еще раз увидит, что вы тут шушукаетесь.