Шэн Кэи - Красные туфельки

Наш интерес к Рыбьему царю не ослабевал, а, наоборот, нарастал. Мы спрашивали:

— А где живёт Рыбий царь?

— На дне озера, в подводном гроте Драконий глаз, — говорили родители.

— А что ест Рыбий царь? — не отставали мы.

— Вы разве не замечали, что в озере никогда не попадается на крючок крупная рыба? — рассказывали отец и мать. — Это потому, что всю её съедает Рыбий царь.

Наш страх становился ещё сильнее, и с тех пор мы не осмеливались купаться на прибрежной отмели.

Разговоры о Рыбьем царе оживились зимой лет пять тому назад. Тогда только начинало смеркаться, и у подножия гор мы увидели дурачка Лаофэя, который, приплясывая, двигался навстречу и что-то лепетал, радостно повизгивая. Мы обратили внимание, что он держит какой-то предмет, который, сверкая, отражает солнечные лучи, и оттого по нашим лицам то и дело прыгал слепящий глаза зайчик. Саньпи стал потешаться над ним:

— У какой же молодухи наш Лаофэй зеркальце свистнул? Дай посмотреть!

Радость исчезла с лица Лаофэя.

— Это я на берегу подобрал! — ответил он и, отвернувшись, спрятал штуковину под мышку.

— Ай-яй-яй! — упрекнул его Саньпи. — Что же нашему Лаофэю жалко дать посмотреть?

И Саньпи притворился, что хочет отобрать у него эту вещь. Дурачок захныкал и увернулся, желая сбежать. Но никак не ожидал, что со всего размаху уткнётся головой в грудь Маотоу и что его драгоценность с лёгкостью перекочует в руки молодца. Мальчишка вскочил на большой камень и в недоумении стал разглядывать этот странный, размером с ладонь, предмет. Лаофэй жалобно голосил, топал широкими, толстыми ступнями, поднимая пыль, но только он добрался было до Маотоу, пластинка улетела в руки Саньпи. Вытянув губы трубочкой, тот смотрел и тоже не мог понять, что же это такое. Оба парня проворно перебрасывали друг другу этот предмет, а Лаофэй, словно угольно-чёрный боров, с жалобными криками метался между ними, так что пот лился с него градом.

— Что это такое? А, Лаофэй? — спросил Саньпи.

Дурачок, задыхаясь от быстрого бега, пропыхтел:

— Я… не-не-не… скажу!

Когда штуковина опять вернулась в руки Маотоу, он стал измываться:

— Лаофэй, это ведь бумажка, чтобы зад подтирать?

— Ты о-о-о-слеп! — заикаясь, пропыхтел Лаофэй.

Саньпи снова поднял высоко над головой пластинку, просвечивающее через неё вечернее солнце казалось похожим на резвящегося золотисто-красного карпа.

— Что же это такое? — опять спросил Саньпи. — Если скажешь, то я возвращу это тебе обратно.

— П-п-правда? — переспросил Лаофэй.

— Правда! — заверил его Саньпи.

— Р-р-рыбий царь! — ответил Лаофэй.

Саньпи не поверил, что это пластина из чешуи Рыбьего царя, но это действительно напоминало рыбью чешую. Мальчишка не вернул её Лаофэю. Дурачок шёл за Саньпи до самого дома, но тот запер ворота, оставив Лаофэя голосить в своё удовольствие на улице.

Через несколько дней дурачок пропал. После этого Саньпи обнаружил, что лежавшая на столе пластина-чешуйка исчезла, и только тогда вспомнил, что, когда вечером выходил кормить буйволов, слышал звяканье щеколды. Жители обыскали всю деревню, но нигде не могли найти Лаофэя. Тогда они отправились в горы, и вереница факелов, изгибаясь, поползла вверх, пока не добралась до Беловодного озера. Зимней ночью озеро выглядело пустынным и тоскливым, на поверхности воды не было ни малейшей ряби. Над огромной гладью озера крики людей звучали жалко и, сиротливо ударяясь об обрывистые горные кручи, падали в воду и затухали, не пробуждая ни малейшего эха. И лишь птицы в густых лесах, погруженные в беспокойный сон, изредка вскрикивали. От этого волосы вставали дыбом, и, трепеща, люди поднимали факелы повыше. Трепетавшее пламя напоминало тёплые маленькие язычки, которые, легонько скользя, слизывали тоненький, самый верхний слой ночной тьмы. Огни освещали густые прибрежные заросли у берега, но в их свете видны были лишь силуэты людей, державших факелы. Набравшись смелости, люди потянулись в удалённое горное ущелье. Когда почти дошли до грота Драконий глаз, все с изумлением увидели исходивший оттуда свет. Люди растерянно переглядывались и, подбадривая друг друга, подходили ближе. Там был Лаофэй!

На берегу озера был сложен высокий костёр, сухие сосновые ветки, потрескивая, лопались, а ярко-алое пламя окрашивало водное зеркало в красный цвет. Обратившись лицом к озеру, Лаофэй сидел, широко расставив колени, и вычищал грязь между пальцев ног, глупо подхихикивая пылающему огню. Языки пламени грациозно колыхались, и казалось, что они тоже посмеиваются. Физиономия Лаофэя окрасилась багрянцем, он слегка раскачивался в отблесках костра, и оттого его обычно тупое лицо выглядело одухотворённым и оживлённым. Деревенские жители окружили Лаофэя, переглядываясь друг с другом. А тот смотрел прямо перед собой, словно бы не замечая деревенских; дурачок продолжал глупо хихикать: он посмеивается, и огонь тоже посмеивается. Тела у людей — от головы до пят — покрылись гусиной кожей, и они почувствовали, что земля уходит из-под ног, затылок постепенно немеет, а в горле всё пересохло. В таком оцепенении они простояли довольно долго, а потом самый смелый спросил: