Шэн Кэи - Красные туфельки

Я встал, бросил окурок на пол и затоптал его. Тань Синь удержала меня за полу, спросила, что я намерен делать. Я покачал головой, так как и сам не знал. Так надеялся, что Цуй Ли произнесёт: «Юноша, сядьте!» Тогда я выругался бы во весь голос: «Е… л я твою мать! Но я желаю вам счастья! Хотя нет, счастье — это же переживание, к которому стремятся обыватели, поэтому желаю вам благородства!»

Никому не было до меня дела, я пробрался к выходу, выглянул в окно: там шёл снег, самый красивый сезон закончился. Я уже увидел, как выхожу в эту дверь, пересекаю двор Академии художеств, иду на запад, выхожу на улицу Ситучэн; я знал, что теперь меня окружат весна, лето, осень и зима, они будут идти со мной до дома, провожая самый важный год моей молодости. Когда мне было двадцать два, я жил плохо, возможно, я жил плохо всегда.

Накануне Нового года я одного за другим провожал своих однокурсников на вокзал, судя по всему, мне предстояло встретить его в одиночестве. Сначала мне приходилось тяжело, а потом я привык, что нет дома, куда можно было бы вернуться. Каждый день я лежал на верхней полке двухъярусной кровати, читал и писал письма. Я написал ответ на все письма отчима за более чем полгода, потом выбрал самый холодный и отправил ему. Я часто думал, что когда получу его следующее письмо, то отправлю ему все остальные, а перед его смертью скажу, что всё-таки люблю его. Но он больше не писал, а я никак не решался сделать первый шаг.

В канун Нового года я с трудом выбрался на улицу, чтобы пройтись по магазинам и купить новогодние украшения, хотя я и был один, но праздник следовало отметить как положено. Сюй Цзямин, даже если ты никому не нужен, всё равно должен с улыбкой идти вперёд. Но только я вышел за дверь, как тут же пожалел: зима в Пекине отличалась от сухого и холодного Северо-Восточного Китая: спереди налетали порывы ледяного ветра, несущегося на юг, делали два круга внутри моего тела и со свистом вылетали сзади. На обратном пути ветер дул так, что на глазах выступили слёзы, и я просто рыдал, идя против ветра.

Я повесил перевёрнутый иероглиф «счастье» и парные надписи по обеим сторонам двери. Глядя на иероглифы, выведенные кистью, подумал: даже когда начнётся учёба, не буду их снимать, пусть счастливым предзнаменованием висят у входа в общагу, а я так и останусь уродом Цинхуа. В комнате было тепло, я спустился вниз взять пива и закуски. Затем поставил круглый стол, вокруг четыре стула и наполнил стаканы — себе, деду по матери, маме, и ещё отчиму. Впервые я увидел Юй Лэ накануне своего девятнадцатилетия, он пришёл поздравить меня с днём рождения, но в основном чтобы посмотреть, такая ли моя мать красивая, как расписывала сваха. Он был последним мужчиной, смотрины с которым устроил мой дед. Все верили в его сказки: его сын пал на поле боя в горах, оставив единственного внука Сюй Цзямина, с которым они втроём и жили, поддерживая друг друга. Столько пересказывал эту историю, что и сам в неё поверил, меня заставил называть себя дедом, а маму — тётей, и всё искал ей мужа. Но никто не хотел её забирать к себе из-за проблем с головой, да ещё я в самый ответственный момент называл её мамой. И только Юй Лэ с его везением понимал, что у него, глухого, нет права выбирать жену, да и как я кричал «мама», он тоже не мог слышать.

Тётя, мама — губы при произнесении складываются так узнаваемо, и если он не мог услышать, неужели не понял по артикуляции? Пью за тебя! Спасибо, что не разоблачил моих родных, сохранив деду «лицо». Мама, когда тебе станет лучше и ты сможешь узнавать меня, я исполню свой сыновний долг. Дедушка… Я держал стакан и не мог ничего сказать, мне казалось, что наши судьбы похожи: для него всю жизнь высшей целью было обустроить следующее поколение, чтобы они с голоду не умерли. Я каждый раз пил две рюмки — за себя и за родственника, которого поминал. Потом всё спуталось и я стал изображать, как они пьют друг за друга. Дедушка поднял рюмку и сказал Юй Лэ:

— Извини, взял жену, и только потом обнаружил, что есть ещё и пасынок, если бы я не был так стар и не умер, то сам бы воспитал Сюй Цзямина. — Они чокнулись, я выпил оба стакана.

Когда я опьянел, стал кричать, обращаясь к стене:

— Вы все — мои родные, мои спасители, тянули меня, а потом кто умер, кто сошёл с ума, и я остался один, у вас совесть чиста передо мной, Сюй Цзямином?

Следовало сдержаться, вспомнить что-то хорошее. Я поставил ещё пиалу и рюмку и представил им:

— Это Тань Синь, единственная девушка, которая захотела родить мне ребёнка. Вы можете уйти со спокойной душой, не надо беспокоиться обо мне.