Дитер Нолль - Киппенберг

Правда, я всегда мог рассчитывать на поддержку Боскова. Босков полагал, что, если кто-нибудь зарабатывает авторитет у государства благодаря результатам, которые были достигнуты, несмотря на его же «не представляется возможным», это давно уже не соответствует духу времени. Просто он был слишком скромен и слишком прямодушен, чтобы хоть где-нибудь, хоть одним словечком попытаться принизить шефа по сравнению с тем, как тот сам себя подает. Зато внутри института, в открытом бою, Босков с товарищами представлял немалую силу, с которой шеф рискнул бы потягаться в одном-единственном случае: если бы на карту была поставлена позиция Ланквица, его авторитет — словом, всё. Не сомневаясь в поддержке Боскова, я мог теперь, если речь зайдет о новой технологии, не отступать ни на шаг.

Когда я вошел в приемную, фрейлейн Зелигер сидела за своим, столом и взбадривала нервы чашечкой кофе. Завидев меня, она облегченно выдохнула из последних сил:

— Наконец-то.

На ходу я продемонстрировал ей в высшей степени приветливое лицо, я чувствовал, что ситуация мне по плечу, я был исполнен решимости, как в былые времена, отмахнуться от предполагаемого «не представляется возможным» своей знаменитой фразой «представляется, да еще как!». А если старик и в самом деле заартачится, у меня есть в запасе целый арсенал средств, от легкого намека до грубого нажима, и я без малейших колебаний воспользуюсь любым из них.

Маленький и щуплый Ланквиц стоял у окна, прислонившись и заложив руки за спину. На нем был серовато-синий шерстяной костюм, седые волосы аккуратно зачесаны назад. Халат он повесил на спинку кресла. Когда я вошел, поздоровался и опустился в кресло, он не шелохнулся; единственной реакцией по поводу моего опоздания был взгляд, брошенный на часы, после чего он снова заложил руки за спину. Ланквиц неотрывно глядел в окно, на туман, которым возвестило о себе новое усиление морозов.

Я ждал. Я не знал, что происходит в Ланквице. Он, наверно, уже битый час так простоял, и горечь, причин которой он не понимал сам, целиком его захватила; ему теперь стоило немалых усилий даже просто обратиться ко мне с приветствием.

— Ну, есть какие-нибудь вести от Шарлотты? — спросил он, повернувшись наконец ко мне лицом, но, прежде чем заговорить, ему пришлось откашляться, чтобы голос его обрел нужную звучность.

Ну нет, Шарлотту мы сегодня припутывать не будем.

— Она ночью звонила, — ответил я, — просила передать тебе привет и рассказать, что ее доклад прошел с большим успехом. Но ведь не ради этого ты искал меня по обоим зданиям.

Ланквиц сел за стол. Его сотрясала едва заметная нервная дрожь, от которой подергивались веки. Вид у него был измученный, лицо осунулось. Но одновременно я чувствовал, что он зол, раздражен и плохо владеет собой. На сей раз долгое ожидание не смягчило раздражения, а, наоборот, усилило. Я допустил ошибку. У старика не кончился завод, он не сник, разве что, утомясь ожиданием, утратил привычную выдержку, впервые с тех пор, как я его знаю, он изменил своему правилу: при всех обстоятельствах, даже в крайней степени возбуждения блюсти форму — сохранять безупречные манеры и хороший тон. И покуда я укрывался за лишенным всякого выражения лицом, Ланквиц начал говорить, говорить с непривычной резкостью, голосом, который то и дело срывался на визг, потому что никогда в жизни, даже и с кафедры, его не включали на полную громкость.

— Не увиливай! — выкрикнул он и, что с ним крайне редко случалось, почти сразу же перестал контролировать свои слова. Он, без сомнения, хотел бы выразить ту или эту мысль другим тоном, к примеру отечески-поучительным вместо угрожающего, хотел бы, но не сумел. Как вырвалось, так и вырвалось; время от времени он заполнял возникшую на секунду паузу шумными, прерывистыми вздохами: — Несколько лет назад я предоставил тебе полномочия отнюдь не потому, что мне надоело руководить институтом… — пауза — …а желая хоть немного разгрузить себя и освободить голову для того, чтобы невозбранно посвятить исследовательской деятельности последние годы моей жизни. Ты с каждым годом все меньше — и никогда до конца не оправдывал мою надежду, что будешь руководить моим именем и в моем духе… Я обманут в своих ожиданиях, причем обманут до такой степени, что поначалу у меня даже возникла мысль заново пересмотреть предоставленные тебе полномочия.

Это был удар под ложечку, но я и бровью не повел, а с лица я опять согнал какое бы то ни было выражение, надо уметь переносить такие удары.