Андраш Беркеши - Друзья

— Какая же?

— Видишь ли, Этелька… тебе я могу сказать. Я люблю людей. Меня родители так воспитывали. И люди мне всегда отвечали взаимностью. И в школе, и там, где я работала раньше. Очень важно, с каким настроением ты по утрам приходишь на свое рабочее место. Ведь и из этого тоже в итоге складывается счастье. В Будапеште я всегда с удовольствием ходила на работу.

— А здесь?

Богнар с любопытством ждала ответа. Тереза уставилась в пол.

— Здесь и в помине нет ничего подобного. Как я могу себя чувствовать, если со мной едва здороваются, меня почти не замечают! Конечно, со временем человек ко всему привыкает, и все-таки это ужасно тяжело. Иногда просто плакать хочется, но я говорю себе: если такова цена выздоровления Миклошки, надо терпеть. И потом, я надеюсь, что не вечно же ко мне будут так относиться. В конце концов, я никому ничего плохого не сделала.

Богнар вынула из подставки «паркер» и начала вертеть его в руках.

— Вы ведь постоянно бываете у Давидов? — Вопрос Богнар прозвучал почти риторически.

— Это преувеличение, — возразила Тереза. — Имре и мой муж — друзья детства, пять лет вместе учились в Москве, любят друг друга, как родные братья. Но мы очень редко встречаемся с Давидами, в основном сидим дома. Особенно с тех пор, как купили телевизор. К тому же муж все время учится — изучает литературу по специальности. Я тоже предпочитаю лучше посидеть с книжкой, чем идти в гости. Если и выходим из дома — то только погулять с сыном.

— Люди рассуждают о том, что видят, — сказала Богнар. — Тебя часто видели с Евой в ее машине. Многие считают, что ты в нашем отделе — глаза и уши Имре Давида. Поэтому и осторожничают.

— Ты тоже так считаешь? — с любопытством спросила Тереза.

— Не знаю. Просто не знаю, что и подумать.

— Спасибо за откровенность, — промолвила Тереза с печальной улыбкой. — Хочется, чтобы ты мне поверила: я никогда не была доносчицей. Это не в моей натуре.

— Я очень рада. — Богнар закурила сигарету. — Скажи, Тереза, а ты в курсе, чем занимался твой муж, когда был здесь партийным секретарем?

— А что?

— Видишь ли, я родилась в соседнем селе, в Сакае. В сорок пятом мне исполнилось только десять лет. Совсем ребенок. Но я уже тогда слышала о Миклоше Зале. Говорили, что он установил в Бодайке самый настоящий террор. Сто пятьдесят швабских семей тогда забрали и насильно вывезли в Германию.

— И ты веришь, что это сделал мой муж? Один?

— Не один. Но исполнители действовали по его приказу.

— Не верю, — вступилась за мужа Тереза. — Не верю! Я знаю Миклоша.

— Возможно, — сказала Богнар. — Но в поселке многие могут поклясться, что все было именно так. В том числе и мой муж. Он местный, в сорок пятом состоял в национально-крестьянской партии и знает Миклоша Залу еще с тех времен. Он тоже говорит, что Зала вел себя как настоящий диктатор, издевался над людьми, мстил за своего отца. Зачем мой муж стал бы наговаривать на Миклоша Залу? Им делить нечего.

— Не знаю, — смешалась Тереза.

— Не следовало твоему мужу возвращаться сюда. Это был неразумный поступок. Только в нашем отделе работают пять женщин, чьих родственников твой муж выслал из страны. Не удивляйся, что они к тебе относятся с неприязнью.

Тереза глубоко вздохнула.

— Этелька, я не хочу с тобой спорить, поскольку не знаю, что тут происходило в сорок пятом и сорок шестом. Но, насколько мне известно, ты закончила вечерний университет марксизма-ленинизма и должна бы знать, что выселение швабов организовали отнюдь не восемнадцатилетние юнцы. Это даже нам в школе говорили. И уж никак я не могу себе представить, чтоб Миклош Зала обладал в Бодайке такой властью, чтобы из чувства мести и ненависти взять и выслать самовольно из страны сто пятьдесят семей. Абсурд.

Этель Богнар погасила в пепельнице окурок и долго молчала.

— Тереза, — вымолвила она наконец, — я тебе от всей души сочувствую, потому и затеяла весь этот разговор. Позволь дать тебе совет. Уговори мужа уехать из Бодайка. Здесь вам все равно жизни не будет.

Вечером, когда ребенок заснул, Тереза пересказала Миклошу, о чем она разговаривала с Этель Богнар и какой получила от нее совет.

— Не знаю, — сказал Миклош, когда они уже легли, — может, Богнар и права и действительно лучше было бы перебраться в какое-нибудь тихое местечко, где нас никто не знает. Разве мало текстильных фабрик в стране? Инженеры-механики везде нужны. Да и ты со своей специальностью без работы не осталась бы. Но понимаешь, Тереза, тут все гораздо сложнее, чем тебе кажется. Я чувствую на своей шкуре то же самое, что и ты. Даже мои непосредственные подчиненные смотрят на меня исподлобья, кроме, пожалуй, Белы Земака. Тем не менее совесть моя спокойна и стыдиться мне нечего. Я не собираюсь отрицать того, что произошло в сорок пятом, сорок шестом годах, и несу за это ответственность наравне с другими. Но я хочу тебе рассказать, что предшествовало этому. У нас в поселке жили двенадцать еврейских семей. Больше ста человек: мужчины, женщины, дети, много стариков. В сорок четвертом, когда немцы оккупировали Венгрию, люди Бауэра на глазах у жителей поселка согнали всех евреев на территорию старого кирпичного завода. Несколько недель эти бедолаги провели там под охраной фольксбундовцев. Можно пересчитать по пальцам тех, кто пытался им помочь. Вероятно, были и сочувствовавшие, но они боялись Бауэра и старались не высовываться. Одно только я знаю наверняка: Дюри Богнар не любил немцев, но он не любил и евреев. Мы с Имре разработали план, как спасти этих несчастных, пока их еще не увезли. Но нам нужна была помощь Богнара, а с ним мы так и не нашли общего языка. В конце концов их депортировали, и они погибли — все до единого. И что удивительно: никто теперь не вспоминает об этом, никто не ищет виноватых и не чувствует угрызений совести. Но зато не счесть сочувствующих тем, кто принимал участие в этой расправе, тем, кого посадили на скамью подсудимых или выслали из страны. Здесь ведь остались их родственники и друзья. Они-то меня и зачислили в преступники из-за того, что я в сорок пятом арестовывал эсэсовцев и фольксбундовских главарей, невзирая на родственные связи. А теперь пытаются оправдать своих осужденных родичей, тем самым защищая самих себя, укрепляя собственные позиции. И у них это легко получается. Ведь мы сами охотно клеймим десятилетие, которое предшествовало пятьдесят шестому году, называем его периодом культа личности. Отказываемся от самих себя — и в этом-то вся беда. Те, кто считает, что новейшая венгерская история начинается с четвертого ноября пятьдесят шестого года, глубоко ошибаются. С сорок пятого по сорок девятый год в этой стране произошло много событий, и мы не имеем права их отвергать. Без них не могла бы обновиться наша партия в пятьдесят седьмом. Конечно, я был тогда молод и горяч, меня переполняли скорбь и ненависть. Да, я много ошибался, ведь приходилось вести трудную борьбу, но никогда не совершал преступлений. Поверь, Тереза, те, кто работал вместе со мной, очень хорошо это знают. Тереза приподнялась, поправила подушку.