Станислав Стратиев - Время собирать виноград

— Сынок, как думаешь, прок-то какой-нибудь будет?

Вопрос этот всю ночь вертелся у него в голове, заставляя верить то в истинное чудо, исходящее от каких-то высших сил, то в другое чудо, приготовленное заезжим доктором. Но наступали минуты, и всего его затопляло отчаяние, он-то ведь лучше других знал кошмарные Добричкины дни и ночи, да и беготню эту помнил по врачам да до больницам, ни к чему она тогда после войны не привела… Сердце его начинало прокалывать острыми шипами, что-то тянуло его книзу, к пеплу угасшего очага, глаза закрывались, тело деревенело, принималось раскачиваться, точно подхваченное свирепыми налетами студеного ветра. Но вскоре Старый вспоминал, что возле него Георгий, а в одной из комнат ночует доктор, и приходил в себя, и мысль про последнее, спасительное средство, явившееся, когда уж и веры ни во-что не осталось, про эту негаданно свалившуюся свадьбу, возвращала его к действительности, к несмелой надежде, что теперь-то хоть, может, дело пойдет на поправку. Робкая эта надежда не давала угаснуть искорке радости, затеплившейся в его груди оттого, что Добричка в эту ночь не вставала. Радость то крепчала, то сникала, словно бы таяла на мгновение, но и тогда он ощущал в груди оставленный ею след: может, радость до конца и не тает?

И так может быть. Конечно, может, почему же нет?

Он сидел и молчал. Потом вдруг заговорил.

— Георгий, — сказал он, — вчера, как мы ужинать сели и ты про свадьбу про эту беспокоился и Добричке про нее сказал, заметил ты что-нибудь, потому как я-то заметил, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, ведь дело-то, может, на лад пойдет! Эх, кабы на лад пошло, я бы, кажись, парнишку этого, доктора, прямо озолотил. Ты погляди-ка, она спит, когда такое с горемычной случалось? Сколь уж лет не бывало такого.

— Батя, — ответил Георгий, — я тебе про одну вещь не говорил до сих пор, никто про нее не знает, потому так и дивятся люди на эту свадьбу, только Велико знает да доктор, тебе вот тоже скажу: слово это — «свадьба» — я от Добрички услышал. Раз только его услышал и тут же Великино имя. Я ничего не понял тогда, подумал, от человека вроде нее чего не услышишь. А как стали мы с доктором говорить и я ему про это рассказал, он так на меня и уставился, глядел минуту-две, а потом аж подскочил. Ты думаешь почему?

— Откуда мне знать? Я вот при ней все время, а такого не слыхивал.

— Совестилась тебя, должно быть. — И Георгий опустил голову. — Безумные тоже свой стыд имеют, только не важно все это, важно, завтра как повернется. А еще я тебе скажу, доктор этот не нуждается, чтоб ты его золотил, да у тебя на такое и золота не станет. Коли в бога веришь, молись, чтобы помог, я вот не верю. А про свадьбу я ей сказал, как же не сказать, ведь она же должна знать, понять, сколько разумения хватит, так мне этот самый парень велел, какого ты озолотить собираешься.

— А ведь она вроде бы поняла, Георгий, а? Ведь она небось поняла и поуспокоилась, и не гложут ее теперь эти проклятые нервы, вот мы тут с тобой сидим, а она спит себе, пускай спит. Значит, ты говоришь, настоящая будет свадьба? Ну конечно, так оно и полагается, а музыка будет?

Георгий молчал, ничего не ответил. Старый так и остался сидеть у очага на табурете, измученный тяжким горем. Густые поседевшие брови свесились воробьиными крылышками над покрасневшими от непрестанного бденья глазами; уставился на очаг, в котором не было ничего, кроме сивого пепла, но он ни пепла не видел, ни самого очага, перед глазами его расстилался густой туман. Уснуть он не мог, нет, он не спал и все же словно во сне находился, потому что видел Добричку: когда что было, как, с кем росла она, на какие стороны света умчал ее потом злой ураган, отчего впала она в кроткое свое безумие, от которого больнее всех было ему.

Когда он доходил до этих мыслей, то мигом отгонял их, туман перед глазами редел, с неба спускались золотые лучи, теплые и радостные, будто в весенний день, да и вправду была весна. Перед ним появлялась бабка, принимавшая Добричку, протягивала ему ребенка, шамкая беззубым ртом: «Возьми свою доченьку, Добри, на радость тебе родилась: вырастет дитятко — старость твою пригреет, счастливый ты человек, да не оставят твой дом мир да согласье». Всякому ли отцу удается увидеть первое свое чадо омытым такими золотыми лучами? Может, и всякому, он это так просто, к слову, и не это ведь самое главное, главное — как твое чадо растет. Одни, к примеру, с овцами в хлеву, другие на поле, к одним ум приходит в пору да без поры уходит, к другим припаздывает или вообще не является; с Добричкой-то было не так, а как же было? Он пытался вглядеться в нее теперешними глазами — нет, не росла она ни с овцами, ни на поле; долгим было время, какое она росла, а ему показалось совсем коротким: может, оттого что тянулась она за вековым вязом? Попробуй-ка заметь, как растет такой огромный дряхлый вяз, ребенок — дело другое, он по минутам растет; и Добричка тоже. Да и в разум она, почитай, вошла очень рано, такое лучше всего по игре вызнается, детишки всегда ведь играют во что-то или с чем-то: кто в курятник заберется к цыпляткам, кто вертушкой для навоза забавляется, кто какого-нибудь Шарика гоняет или Барона. У них во дворе ни одной из этих игрушек не было, вот Добричка вязом и занялась, а какое дите может играть с деревом? Ясно какое — умное. Когда грело солнышко и пора стояла погожая, вяз помалкивал, поглядывал зелено на укрывшуюся в его густой тени девочку. Странное дело: примечал тогда Старый, что и она ему отвечала, словно взглядами с деревом пересылалась. В том, если рассудить, ничего мудреного не было, иначе оно и быть не могло: ведь этот оглупевший от своих годов вяз вспоминал небось давнее, когда был он молод, каждый год наливался свежими соками, что тянули его ввысь, к небу. Перебирал он былое в памяти, и очень ему хотелось поведать девочке, чего он нагляделся и в молодые годы, и потом, когда много их собралось на его горбу. А девочка, похоже, полагала, что это не простой вяз. Старый замечал иногда, как черные ее глаза, глядевшие на дерево, вдруг наполнялись слезами: с чего бы тут слезы? Он и в голову тогда взять не мог, что для ребятенка вяз из большого мог становиться маленьким, из дерева в зеленой короне превращался в куклу с золотой короной, видела Добричка такую в доме у одного богатея, Абрашевым прозывался и жил в городе; такой у него дом был, что и во сне не увидишь. Старый ходил туда иногда и однажды взял с собой дочку. Вошел он к Абрашевым, а когда вышел, из его глаз тоже слезы капали. Может, девочка, переглядываясь со старым вязом, умевшим обращаться в куклу, хотела ему рассказать про то, что видела она у Абрашевых, и еще про то, как из отцовых глаз, когда выходил он из красивого дома, капали слезы. Почему капали, где это видано, чтобы у старого человека из глаз слезы текли, как такое понять?