Станислав Стратиев - Время собирать виноград

Но доктор тут умолкал, порой разговоры эти и на него наводили сомнения, особенно когда вспоминал, что Добричку пытались уже лечить сразу после войны, да ничего не получилось: исцеление, которого ждали тогда и Велико, и Георгий, и Старый, и Старая, не пришло. Что, если и сейчас не получится? И он молчал, а уверенность все же с ним оставалась; может, и вправду он был из тех, что, вырезавши человеку сердце, возьмут да и прикажут ему идти, и тот поднимается да идет?

С Велико обстояло иначе: он то верил, что чаемое и им, и Георгием, и доктором чудо может свершиться, то терял всякую надежду и не раз спрашивал себя, на что ему все эти разговоры. На что их заводить, коли жизнь его как надо устроена и идет совсем не в ту сторону, куда он собрался ее увести? И почему он на такое решился? От своей ли к Добричке все еще живой любви, обгоревшей, замученной, но как будто еще более сильной? Или от подлой жалости к ней из-за злосчастного этого помрачения, напавшего на нее в тот страшный июльский день девятьсот сорок четвертого и от времени только крепнущего? Или другая какая боль отзывалась, годами неодоленная, и не могла больше пребывать у него внутри мерзлым комом, потому как и на его душу ложилась тяжестью? Так ли, иначе ли было, кто знает…

Как избыть человеку неотступную мысль? Надо или позволить мысли этой прикончить себя, или самому мысль прикончить. Подошел такой день, когда Велико, не раз и не два слышавший толки всяческие про оба закона, заявил; «Не будет ни против того, ни против другого», не на шутку всполошив плазгазчан.

По малом времени все пришло в ясность, и нескольких месяцев не прошло, как разнеслись по Плазгазу Великины слова. Он подал в отставку и развелся с женой. Если перед разводом просачивались о нем скудные слухи, то потом, как развелся, ничего. Тут и припомнились кое-кому прежние домыслы про черную кошку, пробежавшую меж Велико и Добричкой, может, и не такие уж они пустые были, эти догадки, может, и вправду на Великиной совести лежал грех какой-то, заставлявший его молчать да бросаться в самое полымя?

Как бы то ни было, снежный завал был расчищен; расчистил его Велико своими руками.

Видом он был приметный мужчина, из таких, что не то с Балкан спустились, не то из степи явились, тонкий и крепкий в стане, с широкими плечами и грудью, волосы русые и густые, а глаза серые. Как глянут эти глаза на человека да как поймут, что человек этот не совсем чист, принимаются буравить его насквозь, словно бы говоря: «Ну-ка, дружище, давай ходу домой, пораскинешь там на досуге мозгами, тогда снова придешь. Ну, чего ты еще дожидаешься, топай». Крупные мужчины ходят малость развалисто, иные даже покачиваются при ходьбе, Велико же выступал, точно на смотру, и не потому что военный, он и парнишкой так же ходил, а тогда он или босой был, или в опорках, — одним словом, справный парень.

Он тоже явился в Плазгаз вечером перед свадьбой, но не с Георгием и доктором; днем он в свое село наведывался и приехал другим поездом, один. Ступив на главную плазгазскую улицу, ведущую от станции к центру, он точно в воздухе самом почуял что-то новое, особенное какое-то напряжение. Не было ни враждебности, как к чужаку, ни радушия, как к гостю, а был интерес — к человеку, от которого ждут чего-то неслыханного и невиданного. Он сразу понял, что напряжение это сродни тому любопытству, с каким мужичонки, подпирающие стены домов, оглядывают прохожих: поглядим-ка, дескать, не случится ли вот с этим какой истории. Одним хочется, чтобы прохожий как шел по улице, так и грохнулся бы во весь рост, а другим желательно, чтобы как грохнулся, так сразу и вскочил на ноги, да еще и примолвил: «Экие вы, сглазили меня, подали бы лучше водички родниковой напиться». Все это Велико видел в глазах встречных приятелей и знакомых, угадывал в их приветствиях. Слышал он, как по пятам за ним следует молчаливое, но лихорадочное ожидание того, что должно случиться завтра, хотя ни с одних губ не сорвался вопрос: «Неужто взаправду, товарищ полковник?» или «Велико, дружище, много ты битв выдержал, как с этой-то будет?»

Остановился он у своих родичей. Хозяин умер два года назад, в доме была только вдова его с одним из сыновей, холостым; другой, старший, отсутствовал, а куда делся, Велико даже и не спросил. Легли спать, и во всю ночь он глаз не сомкнул.

В доме своем, в старенькой хатенке, приютившейся за калиткой с раскидистым вязом, что тянет и тянет ввысь жилистые ветви, этой ночью ни разу не проснулась Добричка, и случилось такое впервые за много лет. У Старого затеплилась в груди крохотная радость, но он не смел ею поделиться ни с Георгием, ни с его женой; Старой уж не было, два месяца как померла она от стыда и муки, а кабы жива была, первой бы ей сказал. Всю ночь он сидел перед очагом и молчал, хотя и Георгий был тут же, рядом. Только где-то к третьим петухам, когда заря заглянула в окошко, Старый промолвил: