Станислав Стратиев - Время собирать виноград

Погруженный в эти тревожные мысли, Желязко не заметил, как дремота склеила ресницы. Так он и заснул, прижавшись к ограде, убаюканный теплой осенней ночью. Ветер вздымал громадные листья инжирного дерева, растущего у самых ворот со львом, и они мягко опускались на его фуражку. Он спал, а перед глазами мелькало одно и то же: Эми бежит по зеленой лужайке, в руках у нее золотая цепочка, за которую то и дело дергает нагоняющий ее пудель, а он, Желязко, улыбаясь, идет навстречу, нарядный, в белой рубашке, будто на условленное свидание. Пудель бросается на него, рвет рубашку, но он не замечает его, не в силах отвести взгляда от девушки с золотой цепочкой, которая напрасно старается оторвать от него разгневанного, ревнивого пса.

Вдоль ограды прошел старый Налбантов и чуть не наткнулся на Желязко. Наверное, узнал его, потому что не только не вызвал полицию, но даже и слугу не выслал прогнать его прочь. Дом осветился. Откуда-то донесся щебечущий смех, полились из окон мелодичные, призывно-тревожные звуки. Желязко не проснулся: висенье на свинцовой трубе, страх, разочарование, теплая осенняя приморская ночь — все это предательски навалилось на него и погрузило в сон прямо на улице, у самых ворот со львом.

Наконец рояль умолк. Из окна высунулась головка, девушка посмотрела налево, направо. Сквозь сон Желязко услышал вопрос: «Где он?», потом какой-то шум, шаги — тяжелые и другие, еле уловимые.

— Ну папа, ну пожалуйста… — раздалось совсем рядом.

— Поздно уже.

— Папа… — в голосе девушки слышались слезы.

Желязко открыл глаза. Увидел ее у ворот и вскочил. Тень старого Налбантова растаяла во дворе.

— Папа! — испуганно окликнула его Эми — видно, страшно показалось остаться наедине с юношей.

Ночь оберегала его, он знал, что не убежит. Однако хватит ли у него смелости на то, ради чего он, словно побитая собака, притащился к этой недоступной для чужих ограде?

Желязко попытался что-то сказать, но поперхнулся и замолчал. Стыдился, что она застала его спящим? Или это были все те же его вечные терзания: зачем он тут, зачем, как нищий, торчит у этих ворот?

— Я знаю, ты боишься моего отца. Но он добрый.

Желязко молчал.

— Он не рассердится, пойдем.

Желязко по-прежнему молчал. И вдруг, словно очнувшись, спросил:

— Откуда ты знаешь?

— Знаю…

— Кое-чего и ты не знаешь, — сказал он, но Эми словно его не слышала. — И почему я тут заснул, не знаешь.

— Знаю. — Девушка протянула руку, он отшатнулся.

Не нужна была ему эта близость. И с Эми у него нет ничего общего, нет и никогда не будет. Зря, что ли, повторял он эти слова, вися на свинцовой трубе и потом — на улице. Никогда. Ничего общего с ней не имеет и иметь не хочет. Больше того — он ее презирает. Ненавидит. Готов убить. Все равно как если бы ему поручили уничтожить ее за пособничество врагу. И Желязко вдруг почувствовал, что действительно может это сделать. Не раздумывая, в ненависти и отчаянии, он тут же на месте разрядил бы в нее пистолет. И пусть бы потом газеты задохнулись от злости.

— Эми. — Он впервые назвал ее по имени. — Эми, — повторил он осмелев, с трудом узнавая свой изменившийся голос. — Я пришел сказать, что между нами нет ничего общего, что нас ничто не связывает…

— Что? Почему? Да как ты смеешь? — воскликнула девушка. — Что ты о себе возомнил?

— Я все сказал.

Она не слушала. Повернулась и бросилась бежать к своему большому оглохшему дому. Шаги ее долго отдавались на мраморных ступенях. Потом хлопнула дверь, все затихло. А он не уходил — стоял как потерянный, и, казалось, не было на свете силы, способной оторвать его от этой ограды.

Потом он никак не мог вспомнить, где он ее видел — только в окне или у ворот тоже? Тем более что у него никогда не хватало смелости вспоминать про этот вечер, о котором так никто никогда и не узнал. Ни в те черные и тревожные дни и ночи, ни позже, когда старый Налбантов пришел к нему в кабинет с единственной просьбой — не считать его преступником.

Но чего, собственно, он добивался от девушки? И вообще, какое он имел право с ней так разговаривать? И пусть на переменах она то и дело попадалась ему на лестнице, заговаривать с ней он не решался. Мерз, бродя по узким приморским улочкам — с ней или без нее, — молча, и ни разу не зазвал ее к себе, на генеральскую дачу, не познакомил с товарищами. Застенчивый, неловкий, особенно в сердечных делах, которые не переставали его тревожить.

Эми не сдавалась. Тина из Зеленкова стала ее первой подругой. Эми осыпала ее ласками, оставляла у себя готовить вместе уроки, а под конец уговорила отца разрешить Тине поселиться у них в доме, в ее комнате. Но Тина не согласилась. Неосознанное почтение, которое она испытывала к семье фабриканта, соединялось с каким-то страхом, вернее, застенчивостью горской девушки, неспособной так просто войти в чуждую ей среду. Пугала Тину и полупомешенная жена Налбантова, мать Эми, которая целыми днями бродила по дому, словно призрак, от подбородка до пят укутанная в широкое странное платье из темного жоржета. Завидев Тину, она останавливалась, протягивала руку, ощупывала лицо и волосы девушки и молча удалялась. Что-то невидимое, непонятное таилось в этом доме, в его пугающей тишине. Тине понадобилось немало времени, чтобы освободиться и не приходить в трепет ни от холодного блеска мрамора, ни от музыки, которая окутывала волшебным покрывалом и пробуждала к жизни тайны этого чужого дома. Когда она рассказала друзьям о предложении Эми жить у нее, те решили, что это сделано нарочно, с целью выявить их намерения. Такое уж было время, время сомнений, слежки, жестокости — никто никому не верил, любой шаг, любое нечаянно вырвавшееся слово могли сделать чужим лучшего друга. Тина не скрывала ненависти к дочке фабриканта Налбантова, акционера многих софийских банков и крупнейших габровских и дунайских компаний. Так никто и не узнал, понимала ли Эми, какие чувства испытывала к ней ее новая подруга. Впрочем, как ей было понять? Ведь вроде бы Тина ее так любила. В воскресенье они вместе шли в церковь, вместе обедали, перешептываясь, в каком-нибудь тихом ресторанчике. Потом Эми играла на рояле, пыталась учить и Тину. Радовалась ее понятливости и любознательности, благодарила судьбу, которая свела их вместе. То и дело целовала, клялась, что больше ничего не хочет от жизни — она всегда мечтала иметь сестру и наконец обрела ее. Неустанно расспрашивала о горах, о Зеленкове, о родителях, о планах на будущее, предлагала после окончания гимназии вместе ехать за границу учиться дальше. И повсюду таскала с собой — на концерты, в гости. Картины, одна заманчивей другой, развертывались перед глазами Тины, но она становилась все более замкнутой, недоверчивой. Ослепленная окружающим ее довольством, Эми понятия не имела об ужасах, которые происходили в мире. Она просто не желала знать, вернее, не могла заставить себя поверить, что в тот самый момент, когда она касается клавиш, варит свое любимое вишневое варенье или мечтает о прогулках и встречах с друзьями, где-то гибнут люди. Щедрая на обещания, обеды, подарки, планы, в реальность которых деревенская девушка просто не могла поверить, Эми чем дальше, тем больше казалась Тине эгоисткой, неспособной выползти из своего мирка, как черепаха из панциря. Особенно бесило ее, когда, переговорив обо всех на свете мелочах, Эми принималась расспрашивать ее об одноклассниках, причем расспросы эти неизменно сводились к Желязко. Вначале — робко, обиняками, а потом и открыто. Еще немного, и Тина стала бы поверенной ее самых интимных тайн. Почувствовав это, Тина сразу догадалась, почему именно она была выбрана в подруги и получила возможность бывать в этом глухом доме, пропахшем холодным камнем. Она довольно быстро нашла в себе силы с этим покончить. С Эми сдружиться не так-то просто, тем лучше — пусть-ка походит, поищет кого-нибудь более подходящего для подобных целей.