Станислав Стратиев - Время собирать виноград

Желязко вернулся с гор почти больной. Кружил вокруг налбантовского дома, замирая от звуков пианино, которые падали из окон прямо в его израненную душу, но вскоре оправился настолько, что нашел в себе мужество взбунтоваться против власти Эми. Это случилось в субботу, через несколько часов после окончания уроков. В физкультурном зале на какое-то свое совещание собрались легионеры, и вдруг Желязко увидел Эми среди них. Этого было довольно, чтобы начисто забыть, зачем он висит здесь на водопроводной трубе. Пусть, черт побери, его обнаружат, пусть прикончат на месте. Не нужна ему такая жизнь — один, без товарищей! Возьмет вот и, словно крыса, перегрызет свинцовую трубу — пусть хлынет вода, пусть захлестнет и его, и этих презренных маменькиных сынков с розовыми щечками, и ее, посмевшую с ними связаться. Как он их всех ненавидел! А может, спуститься, распахнуть дверь, поднять Эми со скамейки и влепить ей пару пощечин! Молча. Пока остальные опомнятся, он уйдет. А бросятся на него — что ж, тогда он докажет, что он настоящий горец и смерть ему не страшна.

Вдруг за гимнастическим конем он увидел Ангела Костадинова. Но что нужно на сборище легионеров зеленковскому парнишке Ангелу? Желязко совсем ошалел от гнева и страха. Ангел учился в последнем классе гимназии, однако все норовил пообщаться с Желязко и его друзьями — всегда с улыбочкой, долженствующей показать, что он прекрасно понимает, о чем те шепчутся по коридорам, где скитаются по ночам и почему не очень-то жаждут с ним общаться. Однажды Ангела все-таки пригласили на именины Стояна Чико — решили испытать на небольших заданиях. И вот он здесь, в зале. Нет, это ему, так не пройдет! Из горла Желязко готов был вырваться крик — ведь они клялись на «Коммунистическом манифесте» и скрещенных над ним кинжале и пистолете безжалостно расправляться со всеми предателями. Прижавшись к свинцовой трубе, Желязко тут же решил собственноручно покарать изменника Ангела. Пусть потом Эми оплакивает его — вместе с остальными своими дружками.

Легионеры кричали, призывали сражаться за великую Болгарию, какой-то незнакомый Желязко человек, а вслед за ним и преподаватель физкультуры говорили о юном поколении, «призванном в наше героическое время воскресить величие древних ханов и царей, восстановить честь, утерянную в течение веков, и занять достойное место в новой истории человечества, ради чего поднялись ныне все здоровые силы планеты». Оглушительные крики «ура!» и «да здравствует!», а затем пение: «На Босфоре гром грохочет» — ударили по стеклам и стенам зала. Эми тоже пела, а Ангел Костадинов, прижавшись к спортивному коню, довольно-таки испуганно вглядывался в исступленные лица. Под конец неизвестный сообщил собравшимся, что час пробил, что «каждый должен показать свою доблесть и достоинство в годину великих испытаний, выпавших на долю Родины и Германии», и что они, цвет гимназии и всей молодежи города, должны активно участвовать в деятельности организации. Потом он с таинственным видом сообщил, что приветствовать их явится сам генерал Луков собственной персоной. (Насчет генерала была чистая правда, если не считать, что столичные «черные ангелы» перед самым выездом пристрелили его как собаку.) Зал уже не вмещал мощных молодых голосов: песни легионеров вскоре загремели на улицах, а по субботам и воскресеньям они звучали и на ипподроме. Укрывшись на вершине холма в ветвях деревьев, Желязко со своими друзьями увидит, как тонконогий офицер прогарцует на лихом коне перед строем легионеров и, выхватив шашку, поведет их в атаку.

Настал его час. Желязко никого и ничего не боялся. Он бы и в зале показал им где раки зимуют, но не мог забыть о возложенном на него задании: любой ценой узнать намерения легионеров и помешать их осуществлению до того, как они созреют, показать этим буржуйским отпрыскам, что, кроме них, и в горах, и в городке есть люди, которые не дремлют и никому не позволят водить себя за нос.

«Все эти дурни, эти детки богачей скоро поймут, чего они стоят», — успокаивал он себя, приклеившись, словно муравей, к свинцовой трубе.

Он не спустился по трубе, не ворвался с шумом в физкультурный зал, где собрались заговорщики, и не спас, как рыцарь — один против ста, — даму сердца. Это было первое отступление, на которое он пошел сознательно — он, буйный, безудержный, ни перед чем ранее не останавливавшийся. Так и провисел на стене весь вечер. В голове шумело, губы были искусаны в кровь, щеки горели от неудержимых слез. Провисел до, той секунды, пока не захлопнулась дверь за последним легионером. Потом он стоял у крана и ревел, как поросенок, полоща рот и глаза. Открыл окно и выпрыгнул во тьму. На улице Желязко заметил, что ноги его еле держат, а сердце колотится сильно и неровно. Он так устал, словно двое суток непрерывно махал топором в горах. Почувствовав себя немного лучше, Желязко бросился к морю, к дому Налбантова. Было темно. Он облокотился на железную ограду и решил ждать. Сегодня вечером или никогда, завтра будет уже поздно, думал он. Если понадобится, перелезет через ограду, заберется даже в окно, но еще сегодня вечером он должен поговорить с ней, высказать все, что он думает о ней и ее компании, — вот что он должен сделать.