Юрий Козлов - Новый вор

«Ненависть — главное и самое сильное человеческое чувство, — объяснил примчавшемуся на полу-гоночном „Мазератти“ из колледжа на пару дней в Синтру Перелесову господин Герхард. — Первичное чувство, основа, базис, над ним легко возвести любую надстройку. Ненавидеть можно что угодно за что угодно. Богатых — за бесчеловечность богатства. Бедных — за бесчеловечность нищеты. Тебе нравится социализм?»

Перелесов молчал.

«Вижу, нравится, — похлопал его по плечу господин Герхард, — иначе ты бы не вылил шампанское за три тысячи евро в унитаз».

Это было до его поездки в Южную Америку к шаманам, организованной доном Игнасио. Господин Герхард едва стоял на ногах — жёлтый, рассыпающийся, как вековой давности газета… «Фелькишер Беобахтер» ? Или ещё более древняя, выходившая в Житомире газета, из которой отец (во сне, не иначе) вычитал про застреленного мифическим прадедом-народовольцем градоначальника.

«Не знаю», — Перелесову было по-своему жалко уходящего из жизни господина Герхарда. Он ценил, что тот тратит на него своё истекающее, как песок из перевёрнутых песочных часов, время. Задумавшись о социализме, Перелесов почему-то вспомнил Авдотьева. Он точно был за социализм, но не за тот, какой ругали на кухне под водку и ветчину из талонного партийного распределителя отец с друзьями. И не за тот, какой был мил сердцу отвергавшей дорогие шубы, носившей зимой стоящую колом чёрную дублёнку Пра.

Этот социализм почему-то виделся Перелесову в образе примёрзшего на морозе к железной штанге качелей (он сам в детстве однажды так примёрз) человечьего языка. Если у Гоголя чиновный Нос разъезжал по Санкт-Петербургу в карете, отчего социалистическому Языку было не примёрзнуть к качелям? И точно не за тот социализм стоял Авдотьев, в верности которому юный Перелесов клялся у Мавзолея на Красной площади, когда повязывающий ему пионерский галстук прыщеватый победитель конкурса «Лучший по профессии», ухмыльнувшись, заметил, что Ленин — не великий вождь, а великая вошь.

А может, подумал Перелесов про Авдотьева, плевать он хотел на социализм? Что социалистического было в контейнере на набережной? Какое отношение имели к социализму сиреневый манекен, полчища жуков, извлечённые зелёным лучом из мелового периода динозавры? Очки для Пра, да, имели. В них она не только легко читала мелкий шрифт в «Правде» и «Советской России», но и отлично слышала полузапретное «Радио-Большевик», едва пробивающееся со средних волн в хрипящий транзистор «ВЭФ» на кухне.

«Всё исправить», так, кажется, говорил Авдотьев. Это не социализм. Это… новая религия, едва сдержался, чтобы не перекреститься Перелесов. Но ведь и христианство поначалу воспринималось как кощунство, за что, собственно, и распяли на кресте Христа. Не вышло из меня евангелиста, признал Перелесов, надо было писать на смартфон каждое слово Авдотьева, как сейчас Грибов пишет каждое моё. Хотя тогда, кажется, не существовало смартфонов, а Авдотьев всё больше помалкивал…

«Чтобы мясо хорошо поджарилось, — между тем продолжил господин Герхард, — его надо переворачивать на сковородке. Под социализмом не хватило огонька, поэтому мясо пришлось перевернуть досрочно…» — его вдруг сильно повело в сторону. Перелесов едва успел придержать старика.

Огонь болезни точит тебя, Перелесов осторожно приставил господина Герхарда к стене, земля тянет к тебе руки, воздух треплет тебя, как драные кальсоны на верёвке, а ты всё о будущем, о человечьем мясе…

«Хочешь к троцкистам, левым либералам? — спросил господин Герхард. — Эти парни… точнее, старые евреи, сейчас в резерве, но у них есть работающая теория, деньги, перспектива. Коминтерн жив! А что? Они правы. Ресурсов на всех не хватает, загадили планету мусором, испортили атмосферу, надули денежный пузырь, убили науку, стянули трусы с культуры, миллиарды людей живут на доллар в день. Пора, пора взбодрить глобалистскую сволочь революционным огоньком. Хочешь вместе с ними сражаться за справедливое мироустройство?»

«Поздно, — сказал Перелесов, — мясо испортилось. Проще выбросить».

«Так и будет, — согласился господин Герхард, — но женщин невозможно отучить рожать даже в самых неподходящих для этого условиях. Нарастёт новое».

«Что значит хочешь?» — Перелесову показалось, что от болезни господин Герхард сходит с ума, разговаривает с ним как гитлеровец с узником в концентрационном лагере, где, кстати, некоторые женщины тоже ухитрялись рожать. Он как будто решал, постукивая себя стеком по зеркальным сапогам, отправить Перелесова в барак или сразу в газовую камеру.