Себастьян Фолкс - Парижское эхо

Что же касается меня, я теперь уже старая женщина, хотя и не чувствую себя такой. И мне совсем не стыдно. Только грустно порой, что так сложилась моя жизнь. Что я была молодой в такое неподходящее время. В конце концов я уехала из Парижа. Вышла замуж за хорошего человека, родила двоих детей и остаток жизни провела в небольшой деревушке на Луаре, где работала учительницей в начальной школе. И за все те годы меня ни разу не спросили, чем я занималась во время оккупации; ни на одном родительском собрании, ни на одной дружеской вечеринке – никто и никогда не поднимал этот вопрос. Тема была закрыта. Шестидесятые – семидесятые стали годами странной полужизни, хотя и комфортной: мы переехали в новый дом, ели все что хотелось, заводили друзей, брали летние отпуска. И все же столько всего повисло в воздухе, столько осталось недосказанным.

Поэтому я рада, что могу поделиться своими воспоминаниями. Надеюсь, что меня когда-нибудь услышат молодые люди и мой рассказ поможет им разобраться, что на самом деле случилось. Как они поступят с этим знанием? Повлияет ли оно на их жизнь? Об этом, конечно, не мне судить, и все же я очень благодарна работникам Центра Жана Моллана за приглашение и возможность обо всем рассказать.

Кстати, после того случая мои волосы никогда не выглядели прежними. Еще совсем молодой я поседела и с тех пор всегда носила прическу выше плеч. Я изменилась и забыла о той девчонке, которой когда-то была. Я больше не выпрыгивала из поезда в своем пальто нараспашку и не летела по ступенькам навстречу миру в надежде пережить невероятное приключение.

Следующие три дня после прослушивания я провела взаперти в своей комнате на Бют-о-Кай. Для Тарика я оставила записку с просьбой меня не беспокоить. Время от времени я слышала шаги, а по утрам – кашель, который появлялся всякий раз, когда он курил свою ядреную травку.

Вынуждена признать: Тарик превратился в куда более внимательного постояльца. Он больше не хлопал дверями и не курил в гостиной. А еще мне нравились денежные подношения, которые он оставлял на кухне, возле миски с фруктами; они настраивали меня на благодушный лад.

Сидя в своей комнате, я переслушала показания Жюльетт, изучила все свои комментарии и еще раз прошлась по интервью с Матильдой. Потом я приступила к записям, которые делала во время работы с другими свидетельницами, в других библиотеках.

Наконец, перечитав стандартные источники по истории оккупации, я поняла, что готова приступить к написанию главы. Я собиралась добавить в нее новые цифры из архивных документов, попавшихся мне в Еврейской библиотеке на рю де Тюрен, а также обильные цитаты из аудиозаписей. Еще в моем распоряжении оказались данные о зарплатах женщин и статистика беременностей в годы оккупации. В общем и целом материала набиралось вполне достаточно.

Была только одна проблема, с которой я никак не могла разобраться: под ее решение не очень подходил академический формат – слишком многое придется выкинуть. Мне очень нелегко дались показания Матильды и Жюльетт, и еще сложнее было переварить услышанное. Однако от мысли, что в книгу их личные истории войдут урывками и лишь в искаженном виде, мне становилось не по себе.

Вынырнув из пучины грез, я обнаружила на телефоне несколько пропущенных вызовов и сообщение от Джулиана. Два дня спустя, когда мы встретились у него дома, в квартире над эльзасской пивной, я объяснила суть своих затруднений.

– Может, тебе написать собственную книгу? – предложил Джулиан.

– Да, но какую? – Я провела рукой по волосам. – «Героини Сопротивления»? С фотографиями красивых молоденьких девушек? Ну уж нет!

– Погоди, давай подумаем. А пока выпей чаю. Когда нам, англичанам, нужно принять решение, мы обязательно пьем чай. – Джулиан выключил чайник и добавил: – У книг такого формата, конечно, не самая лучшая репутация. Но это совсем не значит, что ты не можешь взять похожий формат и написать что-то хорошее.

Что-то, что передало бы атмосферу случившегося. Шесть очерков? Может, восемь или даже десять. Выбери самые волнующие и показательные случаи. Посмотри, что эти женщины говорят про природу патриотизма, или национализма, или как там это правильно называется. Это ведь ужасно интересно, что британки умирали за Францию. К тому же британский и французский патриотизм – два совершенно разных явления. Наш – стыдливый и немного популистский, их – убежище для интеллектуалов. То есть истории твоих женщин и сами по себе берут за душу, но это не все. С их помощью ты сможешь транслировать какое-то более абстрактное послание, возможно, даже академического уровня. И тогда у тебя получится самая настоящая книга, которой ты сможешь гордиться.