Себастьян Фолкс - Парижское эхо

Редкий случай, когда героиня открыто признавалась в связях с немцами. К тому же в комментарии я не нашла дату смерти, а значит, хоть с момента записи прошло восемь лет, эта женщина еще могла быть жива.

МАССОН, Матильда, род. 1918. Файл 1.

LAAT / WTTJM / YS /1942/1074/416А

Записано: 27 фев. 1998

Меня зовут Матильда Массон. Я родилась в Париже в 1918 году. Мой папа лишился на войне ноги. Пережил Верден, но потом его ранило артиллерийским снарядом. Сначала он лежал в госпитале на передовой, а когда война закончилась, его отправили в Париж. К тому моменту, как родилась я, они с матерью не виделись два года.

Когда я была ребенком, со мной это не обсуждали. Я до сих пор не знаю, кем был мой настоящий отец. Моя сестра Луиза рассказывала, что, когда папа вернулся с войны, она сразу почувствовала, что что-то не так. Он не хотел брать меня на руки, не хотел со мной играть. Он не разговаривал со мной и даже не смотрел на меня, пока мне не исполнилось шесть лет.

Левую ногу ему обрезали чуть выше колена. После войны ему досталась старая должность, но работать стоя ему теперь было очень тяжело: к концу дня от постоянной нагрузки у него начинала ныть культя. Работал он на вожирарской бойне. Каждый вечер, с тех пор как мне исполнилось семь, я разминала папину культю, а потом смазывала ее маслом и присыпала порошком в тех местах, где прорывались мозоли.

В нашей семье было три сестры: я, Луиза и Элоди. Когда мне было лет двенадцать, папа пришел как-то с работы и сказал, что мы уедем из города на несколько дней. Мы не могли поверить. Отпусков тогда не давали. Семья у нас была бедная, жили мы в Бельвиле, среди таких же бедняков. Луиза тогда уже работала и с нами не поехала. Оказалось, что поездку организовала местная ассоциация ветеранов. Дело происходило в 1930-м, и большинство мужчин младше сорока уже были ветеранами. Моему отцу полагалось четыре дня отпуска.

В тот же день мы поднялись на последний этаж к месье Барро и одолжили у него чемодан – для меня и Элоди, которой тогда исполнилось шестнадцать. У отца была собственная сумка. Мы с сестрой оделись в лучшие наряды и еще по одному взяли с собой – на смену. Сначала мы доехали на метро до вокзала Сен-Лазар, а потом сели на поезд до побережья. Помню, дорога все никак не кончалась. В Нормандии мы вышли на какой-то остановке, прямо посреди леса, и купили на платформе хлеба и сыра. Я тогда еще подумала, как же за городом тихо. И повсюду пели птицы. В городе я никогда не слышала птиц, если не считать, конечно, чаек.

Когда мы добрались до места, нас ждала лошадь, запряженная в повозку. Она везла наши вещи, а нам пришлось идти пешком. Папе разрешили сесть рядом с извозчиком и посадить еще одного человека на соседнее место. Он выбрал Элоди.

Где-то через полчаса мы наконец выбрались к пансионату; всю дорогу мы с мамой шли пешком. Нам дали ключи от комнаты наверху, с двумя кроватями и платяным шкафом. Ванная у нас была одна на этаже, рядом с лестницей, зато из окон открывался вид на море. Нам сказали, что ужин в семь, но большая гостиная на первом этаже открыта в любое время. Мы с Элли сразу отправились туда и, рассевшись на диване, стали делать вид, будто читаем журналы.

Вдруг послышались чьи-то шаги. Мы тут же подняли глаза и увидели перед собой мужчину, вид которого нас напугал. На нем были костюм, рубашка и галстук, но лицо его будто вывернули наизнанку. У него было всего одно ухо, прикрытое пучком волос, вместо носа – вмятина, а вместо рта – темная дырка, в которой блестело несколько кривых зубов. Он что-то сказал, но мы с сестрой не разобрали что.

В дверях гостиной показались папа и мама. Папа зашел на костылях, постукивая деревянной ногой по паркету. Затем он поздоровался с мужчиной без лица. Потихоньку вокруг стали собираться и другие люди. У кого-то не было ног, у других вдоль туловища болтались пустые рукава. Одного мужчину закатили в кресле на колесиках. Самое страшное – лица. Безглазые, безгубые. Искалеченные.

Около семи в гостиную вышла домоправительница. Лет тридцати пяти, в черном вдовьем платье. «Для нас честь принимать в этом доме героев Франции», – сказала она. Зазвонил колокольчик, мы побрели в столовую и заняли наше место. Вокруг суетились молодые девушки-официантки в голубой форме – совсем не такие, как в Париже. Потом из кухни принесли суп и расставили его на столах. В один момент гости застучали ложками и стали есть. Элоди пинала меня под столом, но я старалась на нее не смотреть. Отец бросил что-то вроде: «Думал, они проявят больше уважения». Мы с Элоди весь ужин давились смешками, и, чтобы хоть как-то отвлечься, я рассматривала гостей.