Михай Фёльдеш - Приказ

Прощаясь по очереди с обитателями домика на Заводской улице, Марошффи, к своему сожалению, заметил, что среди провожавших нет Мартона Терека, которого он успел полюбить и которому теперь с благодарностью хотел бы пожать руку.

— Два дня назад мы похоронили его… — упавшим голосом сказал Альбину Петер. — Его организм оказался слабее твоего…

Госпожа Марошффине встретила сына с радостью. Она почувствовала при этом некоторое облегчение, понимая, что отныне тяжелые тучи, нависшие над ее семьей, должны рассеяться, так как теперь нет и не может быть такой инстанции в развалившейся армии, которая потребовала бы отчета от офицера. Это в значительной степени успокаивало Сударыню, а от решений других вопросов она сама избавила своего сына.

Все свои усилия она направила на то, чтобы поскорее поставить Альби на ноги. Она первым делом известила старого семейного доктора Лингауэра, а тот в свою очередь предложил созвать консилиум врачей-специалистов, который и состоялся в самое ближайшее время.

Осматривая Марошффи, доктора недвусмысленно покачивали головой. Единственное, что они заявили вполне определенно после осмотра, заключалось в том, что больному придется заново учиться ходить, на что, по их мнению, уйдет не так уж мало времени.

В эти дни из Вены вернулся Истоцки. Он очень обрадовался, когда увидел Альби, сказал, что считал Альби погибшим, скорбел об этом, так как очень любил его, а теперь безумно рад видеть его живым. О причинах исчезновения и появления Марошффи Истоцки знал только понаслышке, и его, естественно, очень интересовала эта «колоссальная история», как он сам выразился. Однако, заметив настороженность Сударыни и Альби, он решил временно не беспокоить их расспросами.

Сударыня, умолчав об одиссее Альби, живо и много говорила об отъезде Эрики и барона Гота за границу.

— Я никак не могу понять, — жаловалась она, — почему они до сих пор молчат. Кто-нибудь из них хоть написал бы открыточку и сообщил в ней, что мое письмо получено! Я полагаю, что у них есть и другие возможности, чтобы сообщить нам о своих намерениях, но они молчат, словно воды в рот набрали. Это ужасно!..

За возмущением почтенной Сударыни скрывался определенный тактический прием, позволяющий ей хранить в тайне свои истинные намерения. Ради сына она пыталась продемонстрировать собственную покладистость, хотя на самом же деле просто кипела от негодования.

«Такие уж это люди! — думала она. — Вот Мари Шлерн наверняка повела бы себя совсем иначе…»

Истоцки всем своим существом встал на защиту Эрики.

— Тетушка, дорогая, не будьте несправедливой. Я только что вернулся из Вены и могу сказать откровенно, что неимоверная чехарда творится повсюду, в том числе и в Австрии. В середине октября итальянцы буквально заполонили Тироль, они захватили в свои руки железную дорогу на участке от Буденца до Инсбрука. От швейцарской границы до Зальцбурга нарушено железнодорожное движение, анархия царит и на других участках австрийских дорог, так как полки и подразделения венгерских, чешских, словацких, хорватских и румынских солдат стараются во что бы то ни стало поскорее добраться до дому. Солдаты убивают друг друга, стремятся захватить паровоз или вагон, и напрасно полицейские пытаются их разоружить. На железнодорожных станциях случаются перестрелки, продолжающиеся по нескольку часов подряд. В таких условиях было бы более чем неразумным для Эрики даже пытаться пуститься в путь в Будапешт из безопасной нейтральной Швейцарии.

Почтенная Сударыня возразила ему, заявив, что через Германию и Вену Эрика все же могла бы добраться до Будапешта.

Однако Истоцки упорно продолжал отстаивать собственное мнение:

— В самой Вене обстановка далеко не безопасная. На улицах беспорядки. Бастующие требуют низложения Габсбургов и установления республики. К счастью, Реннер уже договорился с руководителями христианской партии и германскими магнатами и уверенно держит бразды правления в своих руках.

Что касается Марошффи, то его больше всего беспокоили отсутствие Эрики и ее судьба. От остальных проблем он попросту убегал. Правда, он все еще верил Истоцки, его оценкам политических событий, а поэтому хотел бы знать его мнение. Истоцки радовался, что может блеснуть своей осведомленностью, и комментировал новости.

— Каройи намного облегчил бы собственное положение, — объяснял он, — если бы сформировал свое правительство в одно время с Реннером, Масариком и Бенешем. Но он упустил эту возможность, по-глупому упустил. Я готов выть от злости, как только вспомню об этой упущенной возможности. После премьера Векерле на политическую арену выходят Барци, Хадик и черт знает кто еще. А Каройи даже в голову не пришло, что он одним движением может смести со своего пути этих политических мертвецов. Правда, мы и сейчас еще не все потеряли: я лично считаю Каройи человеком нашего времени, настоящим государственным деятелем, первой, так сказать, величиной, так как лишь он один, разумеется с помощью Запада, может спасти Венгрию. — Заметив холодный взгляд Сударыни и правильно истолковав его, он продолжал: — Дорогая тетушка, наберитесь терпения! Будьте хладнокровны и давайте спокойно ждать дальнейшего развития событий. Я готов поклясться чем угодно, что скоро, очень даже скоро, все образуется! — и, повернувшись к Альби, он добавил: — Положение меняется с головокружительной быстротой, и не будет ничего удивительного, если Эрика скоро вернется к тебе.