Михай Фёльдеш - Приказ

К счастью, Юци довольно скоро почувствовала себя лучше и попросила Марошффи идти дальше, по направлению к набережной Дуная. И вдруг вдали, в узком проеме между улочками, их взглядам открылся Королевский дворец.

При виде Крепостной горы с Королевским дворцом мысли Марошффи неизвестно почему обратились к последней статье Лайоша Биро, в которой тот писал:

«Так поднимем же усталые веки и обратим свой взгляд на Крепостную гору, купающуюся в золотой осенней дымке, которая, видимо, точно так же сверкала и перед битвой под Мохачем… Маленькая кучка безумцев своими пустыми словами как бы перерезает самые жизненные вены нации, которая взирает на это со скрытой злостью и беспомощностью».

В эти минуты Марошффи забыл даже о присутствии Юци. Он напряженно всматривался в лица прохожих, старался встретиться в ними взглядами, чтобы понять, как, они смотрят на этот мир. Однако ни один человек из этой текущей по улице толпы не ответил на его немой вопрос. К своему изумлению, Марошффи вдруг понял, что лица, которые он видит, страшно неинтересные: серые, желтые, испещренные морщинами, — словом, такие, будто их создатель, подобно неуверенному скульптору, принялся лепить их, но по какой-то причине так и не довел свою работу до конца. Столь нерадостное впечатление усугубилось еще больше тогда, когда они оказались на набережной Дуная, где в широком каменном русле реки Альби увидел холодную грязную воду. Плавный поток принес с собой еле ощутимый аромат далеких лесов. Он же подхватил и унес городской шум, заглушив его.

«Время все сотрет», — невольно вспомнил Марошффи слова матери. Голова у него, казалось, разламывалась от боли. Сомнения не могло быть: у него начался жар. Самочувствие стало отвратительным.

Когда они вернулись на Заводскую улицу, голова у Альбина раскалывалась, глаза болели, во всем теле чувствовалась тяжесть.

Петеру достаточно было только взглянуть на Марошффи, как он сразу же определил диагноз. Ему уже не раз приходилось наблюдать начало, а иногда и конец испанки.

Петер сразу же уступил Альбину свою кровать в комнате, а Юци быстро застелила ее чистым бельем. Правда, Марошффи захотел остаться в мастерской на своем месте, к которому так привык. Больной упорствовал, и хозяевам пришлось уступить ему. Сразу же послали за доктором Мозером, который лечил в округе всех бедняков.

Осмотрев больного, Мозер выписал жаропонижающее и сказал:

— Случай очень тяжелый… Все будет зависеть от организма.

Болезнь на самом деле крепко прихватила Марошффи. Юци, не жалея себя, ухаживала за больным, а старый Татар поил его какими-то отварами. Петер, Юци и старик в свое время по очереди переболели испанкой, поэтому теперь не боялись заразиться ею.

Мартон Терек, навещавший Марошффи каждый день, считал, что у него выработался иммунитет к этой болезни, и потому тоже нисколько не опасался заболеть. Юци регулярно давала Альбину лекарство с ложечки, а старый столяр не скупился на ром, который, по его мнению, помогает в таких случаях лучше всякого лекарства, но поскольку состояние больного не только не улучшалось, а даже становилось хуже, то старик с каждым днем великодушно увеличивал порцию рома. От высокой температуры и немалых доз рома больной находился в одурманенном состоянии.

Доктор Мозер по три раза в день навещал больного. Либерально настроенный старик, верный друг всех бедняков, слывший сторонником радикальных мер в решении общественных вопросов, невольно узнал из уст самого больного его тайну, которую тот выболтал в горячечном бреду, и потому с двойной энергией старался спасти ему жизнь. Однако, несмотря на все это, состояние больного не улучшалось, короткие периоды сознания сменялись беспамятством, и это все больше беспокоило доктора Мозера.

А между тем в мире происходили большие перемены, о которых Марошффи в минуты просветления узнавал от дежуривших возле его кровати друзей: Петера, Мартона Терека, Юци или Тибора Шароша. Обрывками до него доходили такие фразы: «Болгарской армии больше не существует…», «Турки сложили оружие…», «Чехия стала независимой…», «Король вызвал Каройи к себе…», «Партия Тисы проголосовала за мир…».

Голова у Марошффи горела от высокой температуры и от известий, которые он слышал. А известия приходили из ряда вон выходящие: «Потасовка в парламенте!..», «Векерле скинут, но его место пока свободно…», «С переписки снята цензура…»

Марошффи ясно слышал эти фразы, они запечатлелись в его памяти, хотя он и не мог сказать, кто и когда их произнес. Ему казалось, что его койка отделена от внешнего мира чем-то похожим на скопление космическом пыли, и это порой навевало глубокую печаль.